Джером Сэлинджер

Джером Дэвид Сэлинджер (род. В 1919) - автор знаменитого романа "Ловец во ржи" (1951, русский перевод "Над пропастью во ржи"). Кроме этого произведения Сэлинджер опубликовал 30 новелл (сб. "Девять рассказов", 1953), повести "Выше стропила, плотники" (1955), "Симор: введение" (1959), "Френни" (1961), "Зуи" (1961), "Хэнпорт 16, 1924" (1965). До сих пор Сэлинджер считается одним из самых читаемых американских авторов, хотя уже не печатается после 1965 года.
Сэлинджер подвергает критике конформизм американцев, пересматривает устойчивую мотифему "американской мечты". В противовес обывателям его герои - нонконформисты, люди тонко чувствующие, искренние, духовно одинокие, ощущающие глубокий разлад не только в семье, но и в обществе. Холден Колфилд, шестнадцатилетний герой первого романа Сэлинджера, болезненно переносит фальшь и дома, и в школе. Нежелание подстраиваться под рутинные, лживые правила, юношеский максимализм не позволяют Холдену приспособиться в окружающим реалиям.
Пафос отрицания героя более значителен, чем пафос утверждения, потому что Холден ничего не желает переделывать, он ищет спокойного убежища, а собственное призвание видит в том, чтобы предостерегать детей от взросления. Мир незамутненного детства объявляется в романе истинным, тогда как прагматичный мир взрослых образует пространство фальшивой жизни, в которое Холден не стремится переходить. Поиски утраченного смысла, истины, чистоты, "неведения" для героя мучительны, бунт Холдена интровертен - это самоустранение из общественных правил и обязательств.
Повествовательная манера Сэлинджера в его первом романе стилизована под рваную, субъективную речь подростка. Лирическая исповедь, трепетная и открытая, изнутри являет читателю внутреннее состояние Холдена. Дистанция между героем и реципиентом сокращается, автор не вторгается в повествование активно, он присутствует в нем структурно. При этом образуется некий интимный круг протагониста, в который допускается читатель.
Многие рассказы Сэлинджера тяготеют к многозначности, у них есть богатейший подтекст, который значительно шире самого произведения. Манера письма Сэлинджера может показаться излишне многословной, даже избыточной. Но писатель блистательно передает сумбурное состояние лирического героя, и внутренние монологи, и произнесенная речь которого демонстрируют противоречивость, своеобразную "нелакированность", а потому достоверность психического состояния личности.


 

Джером Сэлинджер

И эти губы, и глаза зеленые...

Когда зазвонил телефон, седовласый мужчина не без учтивости спросил молодую женщину, сиять ли трубку - может быть, ей будет неприятно? Она услышала словно издалека, повернулась к нему и крепко зажмурила один глаз от света; другой глаз, в тени, широко раскрытый, но отнюдь не наивный, был уж до того синий, что казался фиолетовым. Седовласый просил поторопиться с ответом, и женщина приподнялась - медлительно, едва ли не равнодушно - и оперлась на правый локоть. Левой рукой отвела волосы со лба.
- О господи, - сказала она. - Не знаю. А по-твоему, как быть?
Седовласый ответил, что, по его мнению, снять ли трубку, нет ли, - один черт, пальцы левой его руки скользнули между теплой рукой и боком женщины, повыше локтя, на который она опиралась, и поползли вверх. Правой рукой он потянулся к телефону. Чтобы не искать трубку на ощупь, надо было приподняться, и затылком он задел край абажура. В эту минуту его седые, почти совсем белые волосы были освещены особенно выгодно, хотя, может быть, и чересчур ярко. Они слегка растрепались, но видно было, что их недавно подстригли - вернее, подровняли. На висках и на шее они, как полагается, были короткие, вообще же гораздо длиннее, чем принято, пожалуй даже на "аристократический" манер.
- Да? - звучным голосом сказал он в трубку. Молодая женщина, по-прежнему опершись на локоть, следила за ним. В ее широко раскрытых глазах не отражалось ни тревоги, ни раздумья, только и видно было, какие они большие и синие.
В трубке раздался мужской голое - безжизненный и в то же время странно напористый, почти до неприличия взбудораженный:
- Ли? Я тебя разбудил?
Седовласый бросил быстрый взгляд влево, на молодую женщину.
- Кто это? - спросил он. - Ты, Артур!
- Да, я. Я тебя разбудил?
- Нет-нет. Я лежу и читаю. Что-нибудь случилось?
- Правда я тебя не разбудил? Честное слово?
- Да нет же, - сказал седовласый. - Вообще говоря, я уже привык спать каких-нибудь четыре часа...
- Я вот почему звоню, Ли: ты случайно не видал, когда уехала Джоана? Ты случайно не видал, она не с Эленбогенами уехала?

Седовласый опять поглядел влево, но на этот раз не на женщину, которая теперь следила за ним, точно молодой синеглазый ирландец-полицейский, а выше, поверх ее головы.
- Нет, Артур, не видал, - сказал он, глядя в дальний, неосвещенный угол комнаты, туда, где стена сходилась с потолком. - А разве она не с тобой уехала?
- Нет, черт возьми. Нет. Значит, ты не видал, как она уехала?
- Да нет, по правде говоря, не заметил. Понимаешь, Артур, по правде говоря, я вообще сегодня за весь вечер ни черта не видел. Не успел я переступить порог, как в меня намертво вцепился этот болван - то ли француз, то ли австриец, черт его разберет. Все эти паршивые иностранцы только и ждут, как бы вытянуть из юриста даровой совет. А что? Что случилось? Джоана потерялась?
- О черт! Кто ее знает! Я не знаю. Ты же знаешь, какова она, когда налакается и ей не сидится на месте. Ничего я не знаю. Может быть, она просто...
- А Эленбогенам ты звонил? - спросил седовласый.
- Звонил. Они еще не вернулись. Ничего я не знаю. Черт, я даже не уверен, что она уехала с ними. Знаю только одно. Только одно, черт подери. Не стану я больше ломать себе голову. Хватит с меня. На этот раз я твердо решил. С меня хватит. Пять лет. Черт подери!
- Послушай, Артур, не надо так волноваться, - сказал седовласый. - Во-первых, насколько я знаю Эленбогенов, они наверняка взяли такси, прихватили Джоану за компанию и махнули на часок-другой в Гринвич-Вилледж. Скорее всего, эта троица сейчас ввалится...
- У меня такое чувство, что Джоана там на кухне вешается на шею какому-нибудь сукину сыну. Такое у меня чувство. Она, когда налакается, всегда бежит в кухню и развлекается с каким-нибудь сукиным сыном. Хватит с меня. Клянусь богом, на этот раз я твердо решил-, Пять лет, черт меня...
- Ты откуда говоришь?-спросил седовласый.-Из дому?
- Вот-вот. Из дому. Мой дом, мой милый дом. Ох, черт.
- Слушай, не надо так волноваться... Ты что... ты пьян, что ли?
- Не знаю. Почем я знаю, будь оно все проклято.
- Ну погоди, ты вот что. Ты успокойся. Ты только успокойся,- сказал седовласый.- Господи, ты же знаешь Эленбогенов. Скорей всего, они просто опоздали на последний поезд. Скорей всего, они все трое с минуты на минуту ввалятся к тебе с пьяными шуточками и...
- Они поехали домой.
- Откуда ты знаешь?
- От девицы, на которую они оставили детей. Мы с ней вели весьма приятную светскую беседу. Мы с ней закадычные друзья, черт подери. Нас водой не разольешь.
- Ну ладно. Ладно. Что из этого? Может, ты все-таки возьмешь себя в руки и успокоишься? - сказал седовласый. - Наверно, они все прискачут с минуты на минуту. Можешь мне поверить. Ты же знаешь Леону. Уж не знаю, что это за чертовщина, но, когда они попадают в Нью-Йорк, всех их сразу одолевает этакое коннектикутское веселье, будь оно неладно. Ты же сам знаешь.
- Да, да. Знаю. Знаю. А, ничего я не знаю.
- Ну конечно, знаешь. Попробуй представить себе, как было дело. Эти двое, наверно, просто силком затащили Джоану...
- Слушай. Ее сроду никому никуда не приходилось тащить силком. И не втирай мне очки, что ее кто-то там затащил.
- Никто тебе очки не втирает, - спокойно сказал седовласый.
- Знаю, знаю! Извини. О черт, я с ума схожу. Нет, я правда тебя не разбудил? Честное слово?
- Если б разбудил, я бы так и сказал, - ответил седовласый. Он рассеянно убрал руку из гнездышка под мышкой женщины и взялся за провод под самой трубкой. - Вот что, Артур. Может, послушаешься моего совета? Я тебе серьезно говорю. Хочешь выслушать дельный совет?
- Д-да. Не знаю. А, черт, я тебе спать не даю. И почему я просто не перережу себе...
- Послушай меня, - сказал седовласый. - Первым делом, это я тебе серьезно говорю, ложись в постель и отдохни. Опрокинь стаканчик чего-нибудь покрепче на сон грядущий, укройся...
- Стаканчик! Ты что, шутишь? Да я, черт подери, за последние два часа, наверно, больше литра вылакал. Стаканчик! Я уже до того допился, что сил нет...
- Ну ладно, ладно. Тогда ложись в постель, - сказал седовласый. - И отдохни, слышишь? Подумай сам, что толку вот так сидеть и мучиться?
- Да, да, понимаю. Я бы и не волновался, ей-богу, но ведь ей нельзя доверять! Вот клянусь тебе. Клянусь, ей ни па волос нельзя доверять. Только отвернешься, и... А-а, что говорить... Проклятье, я с ума схожу.
- Ладно. Не думай об этом. Не думай. Можешь ты сделать мне такое одолжение? - сказал седовласый. - Попробуй-ка выкинуть все это из головы. Похоже, ты... честное слово, по-моему, ты делаешь из мухи...
- А знаешь, чем я занимаюсь? Знаешь, чем я занимаюсь?! Мне очень совестно, но сказать тебе, чем я, черт подери, занимаюсь каждый вечер, когда прихожу домой? Сказать?
- Артур, послушай, все это не...
- Нет, погоди. Вот я тебе сейчас скажу, будь оно все проклято. Мне просто приходится держать себя за шиворот, чтоб не заглянуть в каждый стенной шкаф, сколько их есть в квартире, - клянусь! Каждый вечер, когда я прихожу домой, я так и жду, что по углам прячется целая орава всяких сукиных сынов. Какие-нибудь лифтеры! Рассыльные! Полицейские!..
- Ну ладно. Ладно, Артур. Попробуй немного успокоиться, - сказал седовласый. Он бросил быстрый взгляд направо: там на краю пепельницы лежала сигарета, которую он закурил еще до телефонного звонка. Впрочем, она уже погасла, и он не соблазнился ею. - Прежде всего, - продолжал он в трубку, - я тебе сто раз говорил, Артур: вот тут-то ты и совершаешь самую большую ошибку. Ты понимаешь, что делаешь? Сказать тебе? Ты как нарочно - я серьезно говорю, -ты просто как нарочно себя растравляешь. В сущности, ты сам внушаешь Джоане... - он оборвал себя на полуслове. - Тебе еще повезло, что она молодец девочка. Серьезно тебе говорю. А по-твоему, у нее так мало вкуса, да и ума, черт возьми, если уж на то пошло...
- Ума! Да ты шутишь? Какой там у нее, к черту, ум! Она просто животное!
Седовласый раздул ноздри, словно ему вдруг не хватило воздуха.
- Все мы животные, - сказал он. - По самой сути своей все мы - животные.
- Черта с два. Никакое я не животное. Я, может быть, болван, бестолочь, гнусное порождение двадцатого века, но я не животное. Ты мне этого не говори. Я не животное.
- Послушай, Артур. Так мы ни до чего не...
- Ума захотел! Господи, знал бы ты, до чего это смешно. Она-то воображает, будто она ужасная интеллектуалка. Вот где смех, вот где комедия. Читает в газете театральные новости и смотрит телевизор, покуда глаза на лоб не полезут, значит, интеллектуалка. Знаешь, кто у меня жена? Нет, ты хочешь знать, кто такая моя жена? Величайшая артистка, писательница, психоаналитик и вообще величайший гений во всем Нью-Йорке, только еще не проявившийся, не открытый и не признанный. А ты и не знал? О черт, до того смешно, прямо охота перерезать себе глотку. Мадам Бовари, вольнослушательница курсов при Колумбийском университете. Мадам...
- Кто? - досадливо переспросил седовласый.
- Мадам Бовари, слушательница лекций на тему "Что нам дает телевидение". Господи, знал бы ты...
- Ну ладно, ладно. Не стоит толочь воду в ступе, - сказал седовласый. Повернулся и, поднеся два пальца к губам, сделал женщине знак, что хочет закурить. - Прежде всего,- сказал он в трубку, - черт тебя разберет, умный ты человек, а такта ни на грош. - Он приподнялся, чтобы женщина могла за его спиной дотянуться до сигарет. - Серьезно тебе говорю. Это сказывается и на твоей личной жизни, и на твоей...
- Ума захотел! Фу, помереть можно! Боже милостивый! А ты хоть раз слыхал, как она про кого-нибудь рассказывает, про какого-нибудь мужчину? Вот выпадет у тебя минутка свободная, сделай одолжение, попроси, чтоб она тебе описала кого-нибудь из своих знакомых. Про каждого мужчину, который попадается ей на глаза, она говорит одно и то же: "Ужасно симпатичный". Пусть он будет распоследний жирный, безмозглый, старый...
- Хватит, Артур, - резко перебил седовласый. - Ни к чему этот разговор. Совершенно ни к чему. - Он взял у женщины зажженную сигарету. Она тоже закурила. - Да, кстати, - сказал он, выпуская дым из ноздрей, - а как твои сегодняшние успехи?
- Что?
- Как твои сегодняшние успехи? Выиграл дело?
- Фу, черт! Не знаю. Скверно. Я уже собирался начать заключительную речь, и вдруг этот Лисберг, адвокат истца, Вытащил откуда-то дуру горничную с целой кучей простынь в качестве вещественного доказательства, а простыни все в пятнах от клопов. Брр!
- И чем же кончилось? Ты проиграл? - спросил седовласый и опять глубоко затянулся.
- А ты знаешь, кто сегодня судил? Эта старая баба Витторио. Черт его разберет, почему у него против меня зуб. Я и слова сказать не успел, а он уже на меня накинулся. С таким не сговоришься, никаких доводов не слушает. Хоть кол на голове теши.
Седовласый чуть повернулся и посмотрел, что делает женщина. Она взяла со столика пепельницу и поставила между ними.
- Так ты проиграл, что ли? - спросил он в трубку.
- Что?
- Я спрашиваю, дело ты проиграл?
- Ну да. Я еще на сегодняшнем сборище хотел тебе рассказать. Только не удалось в этой толчее. Как по-твоему, шеф полезет на стену? Мне-то плевать, но все-таки, как по-твоему? Очень он взбесится?
Левой рукой седовласый стряхнул пепел на край пепельницы.
- Не думаю, что шеф непременно полезет на стену, Артур, - сказал он спокойно. - Но, уж надо полагать, и не обрадуется. Знаешь, сколько времени мы заправляем этими тремя паршивыми гостиницами? Еще папаша нашего Шенли основал...
- Знаю, знаю. Сынок мне рассказывал уже раз пятьдесят; не меньше. Отродясь не слыхивал ничего увлекательнее. Так вот, я проиграл это треклятое дело. Во-первых, я не виноват. Чертов псих Витторио с самого начала травил меня, как зайца. Потом безмозглая дура горничная вытащила эти простыни с клопами...
- Никто тебя и не винит, Артур, - сказал седовласый. - Ты хотел знать мое мнение - очень ли обозлится. шеф. Вот я и сказал тебе откровенно...
- Да знаю я, знаю... ничего я не знаю. Кой черт? В крайнем случае могу опять податься в военные. Я тебе говорил?
Седовласый снова повернулся к женщине - может быть, хотел показать, как терпеливо, даже стоически он все это выслушивает. Но она не увидела его лица. Она нечаянно опрокинула коленом пепельницу и теперь поспешно собирала пепел и окурки в кучку - и не успела вовремя поднять глаза.
- Нет, Артур, ты мне об этом не говорил, - сказал седовласый в трубку.
- Ну да. Могу вернуться в армию. Еще сам не знаю. Понятно, я вовсе этого не жажду и не пойду на это, если сумею выкрутиться по-другому. Но, может быть, все-таки придется. Не знаю. По крайней мере можно будет забыть обо всем на свете. Если мне опять дадут тропический шлем, и большущий письменный стол, и хорошую сетку от москитов, может быть, это будет не так уж...
- Вот что, друг, хотел бы я вправить тебе мозги,- сказал седовласый. - Очень бы я этого хотел. Ты до черта... Ты ведь вроде неглупый малый, а несешь какой-то младенческий вздор. Я тебе это от души говорю. Из пустяка раздуваешь невесть что...
- Мне надо от нее уйти. Понятно? Еще прошлым летом надо было все кончить, тогда был такой разговор - ты это знаешь? А знаешь, почему я с нею не порвал? Сказать тебе?
- Артур. Ради всего святого. Какой смысл об этом говорить.
- Нет, погоди. Ты слушай. Сказать тебе, почему я с ней не порвал? Так вот, слушай. Потому что мне жалко ее стало. Чистую правду тебе говорю. Мне стало ее жалко.
- Ну, не знаю. То есть я хочу сказать, тут не мне судить, - сказал седовласый. - Только, мне кажется, ты забываешь одно: ведь Джоана взрослая женщина. Я, конечно, не знаю, но мне кажется...
- Взрослая женщина! Да ты спятил? Она взрослый ребенок, вот она кто! Послушай, вот я бреюсь - нет, ты только послушай, - бреюсь, и вдруг здрасте, она зовет меня через всю квартиру. Я недобрит, морда вся в мыле, иду смотреть, что у нее там стряслось. И знаешь, зачем она меня звала? Хотела спросить, как по-моему, умная она или нет. Вот честное слово! Говорю тебе, она жалкое существо. Сколько раз я смотрел на нее спящую, и я знаю, что говорю. Можешь мне поверить.
- Ну, тебе виднее... я хочу сказать, тут не мне судить, - сказал седовласый. - Черт подери, вся беда в том, что ты ничего не делаешь, чтобы исправить...
- Мы не пара, вот и все. Коротко и ясно. Мы совершенно друг другу не подходим. Знаешь, что ей нужно? Ей нужен какой-нибудь здоровенный сукин сын, который вообще не станет с ней разговаривать, нет-нет да и даст ей жару, доведет до полного бесчувствия - и пойдет преспокойно дочитывать газету. Вот что ей нужно. Слаб я для нее, по всем статьям слаб. Я знал это, еще когда мы только поженились, клянусь богом, знал. Вот ты хитрый черт, ты так и не женился, но понимаешь, перед тем как люди женятся, у них иногда бывает вроде озарения: вот, мол, какая будет моя семейная жизнь. А я от этого отмахнулся. Отмахнулся от всяких озарений и предчувствий, черт дери. Слабый я. В этом вся беда.
- Никакой ты не слабый. Только надо шевелить мозгами, - сказал седовласый и взял у молодой женщины зажженную сигарету.
- Конечно, я слабый! Конечно, слабый! А, дьявольщина, я сам знаю, слабый я или нет! Не будь я слабый человек, неужели, по-твоему, я бы допустил, чтобы всё так... А-а, что об этом говорить! Конечно, я слаб... Господи боже, я тебе всю ночь спать не даю. И какого дьявола ты не повесишь трубку? Я серьезно говорю. Повесь трубку, и все.
- Я вовсе не собираюсь вешать трубку, Артур. Я хотел бы тебе помочь, если это в человеческих силах, - сказал седовласый. - Право же, ты сам себе худший...
- Она меня не уважает. Господи боже, да она меня и не любит. А в сущности, если разобраться, и я тоже больше ее не люблю. Не знаю. И люблю и не люблю. Всяко бывает. То так, то эдак. О черт! Каждый раз, как я твердо решаю положить этому конец, вдруг почему-то оказывается, что мы приглашены куда-то на обед и я должен где-то ее встретить, и она, черт возьми, является в белых перчатках или еще в чем-нибудь таком... Не знаю. Или я начинаю вспоминать, как мы с ней в первый раз поехали, в Нью-Хейвен на матч принстонцев с йельцами. И только выехали, спустила шина, а холод был собачий, и она светила мне фонариком, пока я накачивал эту треклятую шину... Ну, ты понимаешь, что я хочу сказать... Не знаю. Или вспомнится... черт, даже неловко... вспомнятся дурацкие стихи, я их ей написал, когда у нас только-только все началось. "Такая розовая и лилейная, и эти губы, и глаза зеленые..." Черт, даже неловко... Вспоминаю эти строчки и все о ней думаю. Глаза у нее не зеленые... у нее глаза как морские раковины, чтоб им... но все равно, вспоминается... не знаю. А-а, что тут говорить. Я с ума схожу. И почему ты не повесишь трубку? Серьезно... Седовласый откашлялся.
- Я совсем не собираюсь вешать трубку, Артур. Тут только одно...
- Как-то она купила мне костюм. На своя деньги. Я тебе не рассказывал?
- Нет, я...
- Вот так взяла и пошла к Тринлеру, что ли, и купила мне костюм. Сама, без меня. Нет, я что хочу сказать, есть в ней что-то хорошее. И вот забавно, костюм пришелся почти впору. Надо было только чуть сузить в бедрах... брюки... да подкоротить. Я хочу сказать, есть же в ней что-то хорошее...
Седовласый послушал еще минуту. Потом резко обернулся к женщине. Он лишь мельком глянул на нее, по она сразу поняла, что происходит на другом конце провода.
- Ну-ну, Артур. Послушай, этим ведь не поможешь, - сказал он в трубку. - Этим не поможешь. Серьезно. Ну послушай. От души тебе говорю. Будь умницей, разденься и ложись в постель, ладно? И отдохни. Джоана, скорей всего, через несколько минут явится. Ты же не хочешь, чтобы она застала тебя в таком виде, верно? И вместе с ней, скорей всего, ввалятся эти черти Эленбогены. Ты же не хочешь, чтобы вся эта шатия застала тебя в таком виде, верно? - Он помолчал, вслушиваясь. - Артур! Ты меня слышишь?
- О господи, я тебе всю ночь спать не даю. Чтобы я ни делал, я...
- Ты мне вовсе не мешаешь, - сказал седовласый. - И нечего об этом думать. Я же тебе сказал, я теперь сплю часа четыре в сутки. Но я бы очень хотел тебе помочь, дружище, если только это в человеческих силах. - Он помолчал. - Артур! Ты слушаешь?
- Ага. Слушаю. Вот что. Все равно я тебе спать не даю. Можно я зайду к тебе и выпью стаканчик? Ты не против?
Седовласый выпрямился и свободной рукой взялся за голову.
- Прямо сейчас? - спросил он.
- Ну да. То есть если ты не против. Я на минутку. Просто мне хочется пойти куда-то и сесть, и... сам не знаю. Можно?
- Ну да, но только, по-моему, не стоит, Артур, - сказал седовласый и опустил руку. - То есть я буду очень рад, если ты придешь, но, уверяю тебя, сейчас ты должен взять себя в руки и успокоиться и дождаться Джоану. Уверяю тебя. Когда она прискачет домой, ты должен быть на месте и ждать ее. Разве я не прав?
- Д-да. Не знаю. Честное слово, не знаю.
- Зато я знаю, уж ты мне поверь, - сказал седовласый. - Вот что, ложись-ка сейчас в постель и отдохни, а потом, если захочешь, позвони мне опять. То есть если тебе захочется поговорить. И не волнуйся ты! Это самое главное. Слышишь? Ну как, согласен?
- Ладно.
Седовласый еще минуту прислушивался, потом опустил трубку на рычаг.
- Что он сказал? - тотчас спросила женщина.
Седовласый взял из пепельницы сигарету - выбрал среди окурков выкуренную наполовину. Затянулся, потом ответил:
- Он хотел прийти сюда и выпить.
- О боже! А ты что?
- Ты же слышала, - сказал седовласый, глядя на женщину. - Ты сама слышала. Разве ты не слыхала, что я ему говорил? - Он смял сигарету.
- Ты был изумителен. Просто великолепен, - сказала женщина, не сводя с него глаз. - Боже мой, я чувствую себя ужасной дрянью.
- Да-а, - сказал седовласый. - Положение не из легких. Уж не знаю, насколько я был великолепен.
- Нет-нет. Ты был изумителен, - сказала женщина. - А на меня такая слабость напала. Просто ужасная слабость. Посмотри на меня.
Седовласый посмотрел.
- Да, действительно, положение невозможное, - сказал он. - То есть все это настолько невероятно...
- Прости, милый, одну минуту, - поспешно сказала женщина и перегнулась к нему. - Мне показалось, ты горишь! - Быстрыми, легкими движениями она что-то смахнула с его руки. - Нет, ничего. Это просто пепел. Но ты был великолепен. Боже мой, я чувствую себя настоящей дрянью.
- Да, положение тяжелое. Он, видно, в совершенном...
Зазвонил телефон.
- А, черт! - выругался седовласый, но тотчас снял трубку. - Да?
- Ли? Я тебя разбудил?
- Нет, пет.
- Слушай, я подумал, что тебе будет интересно. Сию минуту ввалилась Джоана.
- Что? - переспросил седовласый и левой рукой заслонил глаза, хотя лампа светила не в лицо ему, а в затылок.
- Ага. Вот только что ввалилась. Прошло, наверно, секунд десять, как мы с тобой кончили разговаривать. Вот я и решил тебе позвонить, пока она в уборной. Слушай, Ли, огромное тебе спасибо. Я серьезно - ты знаешь, о чем я говорю. Я тебя не разбудил, нет?
- Нет, нет. Я как раз... нет, нет, - сказал седовласый, все еще заслоняя глаза рукой, и откашлялся.
- Ну вот. Получилось, видно, так: Леона здорово напилась и закатила истерику, и Боб упросил Джоану поехать с ними еще куда-нибудь выпить, пока все не утрясется. Я-то не знаю. Тебе лучше знать. Все очень сложно. Ну и вот, она уже дома. Какая-то мышиная возня. Честное слово, это все подлый Нью-Йорк. Я вот что думаю: если все наладится, может, мы снимем домик где-нибудь в Коннектикуте. Не обязательно забираться уж очень далеко, но куда-нибудь, где можно жить по-людски, черт возьми. Понимаешь, у нее страсть - цветы, кусты и всякое такое. Если бы ей свой садик и все такое, она, верно, с ума сойдет от радости. Понимаешь? Ведь в Нью-Йорке все наши знакомые - кроме тебя, конечно, - просто психи, понимаешь? От этого и нормальный человек рано или поздно поневоле спятит. Ты меня понимаешь?
Седовласый все не отвечал. Глаза его за щитком ладони были закрыты.
- Словом, я хочу сегодня с нею об этом поговорить. Или, может быть, завтра утром. Она все еще немножко не в себе. Понимаешь, в сущности она ужасно славная девочка, и, если нам еще можно как-то все наладить, просто глупо не попробовать. Да, кстати, я заодно попытаюсь уладить эту гнусную историю с клопами. Я тут подумываю... Как по-твоему, Ли, если мне прямо пойти к шефу и поговорить, могу я...
- Извини, Артур, если ты не против, я бы...
- Ты только не думай, я не потому тебе звоню, что беспокоюсь из-за моей дурацкой службы или что-нибудь в этом роде. Ничего подобного. В сущности, меня это мало трогает, черт подери. Просто я подумал, если можно, не слишком надрываясь, все-таки успокоить шефа, так дурак я буду...
- Послушай, Артур, - прервал седовласый, отнимая руку от лица, - у меня вдруг зверски разболелась голова. Черт ее знает, с чего это. Ты извинишь, если мы сейчас кончим? Потолкуем утром, ладно?
Он слушал еще минуту, потом положил трубку. Женщина тотчас начала что-то говорить, но он не ответил. Взял с пепельницы тлеющую сигарету - ту, что закурила она, - и поднес было к губам, но уронил. Женщина хотела помочь ему отыскать сигарету, вдруг прожжет что-нибудь, но он сказал, чтобы она, ради всего святого, сидела смирно, - и она убрала руку.

Наверх
И эти губы, и глаза зеленые...
Хрестоматия. Часть 2.