Габриэль Гарсиа Маркес
Габриэль Гарсиа Маркес

Габриэль Гарсиа Маркес (род. в 1928) - знаменитый колумбийский новеллист, романист, лауреат Нобелевской премии. В 1951 году Маркес пишет повесть "Палая листва", в которой впервые упоминается знаменитый городок Макондо. В 1961 году отдельным изданием выходит повесть "Полковнику никто не пишет", в том же году писатель заканчивает роман "Недобрый час", а в 1967 году появляется роман "Сто лет одиночества".
Небольшой городок Макондо образует особый мир, включающий в себя и Латинскую Америку, и всю западную цивилизацию. Тема одиночества, отчуждения от "других", стоического преодоления несправедливости и непонимания проявляется уже в первой повести Маркеса, а затем становится центральной вплоть до романа "Сто лет одиночества".
Стоит отметить, что Маркес неоднократно признавался во влиянии на его раннее творчество как хемингуэйевской интерпретации особого состояния, названного Хемингуэем "жизнь на краю", так и емкого, многомерного стиля американского автора. Маркес, впитывая и перерабатывая эстетические достижения европейской цивилизации, учитывает особую ментальность Латинской Америки.
"Магический реализм", а именно этот термин стал традиционным для определения повествовательной манеры Маркеса, характеризуется органичным соединением в единый узел колумбийских мифов и литературных неомифов, изображения повседневной жизни, приземленных бытовых деталей и тонкого проникновения в психические состояния человека. "Магический реализм", разрушающий нормативность и снимающий ограничения с сочетания фантастического и сугубо прозаического, позволяет писателю создать объемную историю цивилизации, которая развивается не отвлеченно, а проходит через судьбы людей. И сами люди не только творят свою жизнь, но и каждый человек является творцом Истории.
В романе "Сто лет одиночества" проблема одиночества решается Маркесом разнообразно, но доминантным становится утверждение, что "отрицание солидарности" приводит к неспособности духовно любить, ведя тем самым шесть поколений семьи Буэндиа к полному исчезновению. Национальная история Колумбии (с сороковых годов XIX века до тридцатых годов ХХ века) тесно связана с историей развития человечества. Маркес акцентирует следующий постулат: процессы развития едины для всего мира, только в каждой стране или части света они имеют свою специфику, колорит, время и скорость.
Роман Маркеса вплетен в гипертекст западной культуры, авантекстовой его основой являются Библия, античная литература, Рабле, Сервантес, Хемингуэй, Фолкнер, Борхес. Мифологические, библейские, литературные аллюзии пронизывают текст романа. Кроме этого, Маркес демонстрирует виртуозное владение разными повествовательными техниками. Он легко меняет дискурсы: включение в текст статистических выкладок, очерков, эссе, сказаний, житий, быличек призваны оттенить не только, по выражению писателя, "тотальность" романа, его синтетичность и широту авторского видения мира, но и квинтэссенцию истории литературы.
С 1972 года, когда выходит сборник рассказов "Невероятная и грустная история о простодушной Эрендире и ее жестокосердной бабке", Маркеса более всего интересует не проблема одиночества, с которой он распрощался в одноименном романе, а вопрос власти и насилия, жестокости и деспотизма, принуждения и произвола. Эта тема стала ведущей в романе "Осень патриарха" (1975).


 

Габриэль Гарсиа Маркес

Полковнику никто не пишет

Полковник открыл жестяную банку и обнаружил, что кофе осталось не больше чайной ложечки. Он снял с огня котелок, выплеснул половину воды на земляной пол в принялся скоблить банку, вытряхивая в котелок последние крупинки кофе, смешанные с хлопьями ржавчины.
Пока кофе варился, полковник сидел около печки, напряженно прислушиваясь к себе. Ему казалось, что его внутренности прорастают ядовитыми грибами и водорослями. Стояло октябрьское утро. Одно. из тех, что трудно пережить даже такому человеку, как полковник, привыкшему к томительному течению времени. А ведь сколько октябрей он пережил! Вот уже пятьдесят шесть лет - столько прошло после гражданской войны - полковник только и делал, что ждал. И этот октябрь был в числе того немногого, чего он дождался.
Жена полковника, увидев, что он входит в спальню с кофе, подняла москитную сетку. Этой ночью ее мучил приступ астмы, и теперь она была в сонном оцепенении. И все же приподнялась, чтобы взять чашку.
- А ты?
- Я уже пил, - солгал полковник. - Там оставалась еще целая столовая ложка.
В этот момент раздались удары колокола. Полковник вспомнил о похоронах. Пока жена пила кофе, он отцепил гамак, в котором спал, скатал его и спрятал за дверью.
Он родился в двадцать втором году, - сказала женщина, думая о покойнике. - Ровно через месяц после нашего сына. Шестого апреля.
Она дышала тяжело, прерывисто, отпивая кофе маленькими глотками в паузах между глубокими вздохами. Ее тело с тонкими, хрупкими костями давно утратило гибкость. Затрудненное дыхание не позволяло ей повышать голос, и потому все вопросы звучали как утверждение. Она допила кофе. Мысли о покойнике не оставляли ее.
- Ужасно, когда тебя хоронят в октябре, правда? - сказала она.
Но муж не обратил внимания на ее слова. Он открыл окно. Во дворе уже хозяйничал октябрь. Разглядывая сочную густую зелень, следы дождевых червей на мокрой земле, полковник вновь всеми внутренностями ощутил его мокрую пагубность.
- У меня даже кости отсырели, - сказал он.
- Зима, - ответила жена. - С тех пор как начались дожди, я твержу тебе, чтобы ты спал в носках.
Шел мелкий, докучливый дождь. Полковник был бы не прочь завернуться в шерстяное одеяло и снова улечься в гамак. Но надтреснутая бронза колоколов настойчиво напоминала о похоронах.
- Да, октябрь, - прошептал он, отходя от окна. И только тут вспомнил о петухе, привязанном к ножке кровати. Это был бойцовый петух.

Полковник отнес чашку на кухню и завел в зале стенные часы в футляре из резного дерева. В отличие от спальни, слишком тесной для астматика, зал был широким, с четырьмя плетеными качалками вокруг покрытого скатертью стола, на котором красовался гипсовый кот. На стене, напротив часов, висела картина - женщина в белом тюле сидела в лодке, окруженная розами и амурами.
Когда он кончил заводить часы, было двадцать минут седьмого. Он отнес петуха на кухню, привязал его у очага, сменил в миске воду, насыпал пригоршню маиса. Через дыру в изгороди пролезли несколько ребятишек - они сели вокруг петуха и молча уставились на него.
- Хватит смотреть, - сказал полковник. - Петухи портятся, если их долго разглядывать.
Дети не пошевелились. Один из них заиграл на губной гармонике модную песенку.
- Сегодня играть нельзя, - сказал полковник. - В городе покойник.
Мальчик спрятал гармонику в карман, а полковник пошел в комнату переодеться к похоронам.
Из-за приступа астмы жена не выгладила ему белый костюм, и полковнику не оставалось ничего другого, как надеть черный суконный, который после женитьбы он носил лишь в исключительных случаях. Он с трудом отыскал завернутый в газеты и пересыпанный нафталином костюм на дне сундука. Жена, вытянувшись на кровати, продолжала думать о покойнике.
- Сейчас он наверняка уже встретился с Агустином, - сказала она. - Только бы не рассказывал Агустину, как туго нам пришлось после его смерти.
- Должно быть, и там спорят о петухах, - предположил полковник.
Он нашел в сундуке огромный старый зонт. Жена выиграла его в лотерею, проводившуюся в пользу партии, к которой принадлежал полковник. В тот вечер они были на спектакле; спектакль шел под открытым небом, и его не прервали даже из-за дождя. Полковник, его жена и Агустин - ему тогда было восемь лет - укрылись под зонтом и досидели до самого конца. Теперь Агустина нет в живых, а белую атласную подкладку зонта съела моль.
- Посмотри на этот клоунский зонт, - привычно пошутил полковник и раскрыл над головой сложную конструкцию из металлических спиц. - Теперь он годится только для того, чтобы считать звезды.
Он улыбнулся. Но женщина даже не взглянула на зонт.
- И так - все, - прошептала она. - Мы гнием заживо. - Она закрыла глаза, чтобы ничто не мешало ей думать о покойнике.
Кое-как побрившись - зеркала уже давно не было, - полковник молча оделся. Брюки, тесно, как кальсоны, облегавшие ноги, застегивались у щиколоток н стягивались на талии двумя хлястиками, которые продевались через позолоченные пряжки. Ремня полковник не носил. Рубашка, цвета старого картона и твердая, как картон, застегивалась медной запонкой, на которой держался и воротничок. Но воротничок был порван, поэтому полковник решил не надевать его, а заодно обойтись и без галстука.
Он одевался так, будто выполнял какой-то торжественный ритуал. Его костлявые руки туго обтягивала прозрачная кожа, усеянная красными пятнами, - такие же пятна были на шее. Прежде чем надеть лакированные ботинки, он соскреб с них грязь, прилипшую к рантам. Взглянув на него, жена увидела, что полковник одет, как в день свадьбы. И тут она заметила, как сильно постарел ее муж.
- Что это ты так нарядился, - сказала она. - Словно произошло что-то необычное.
- Конечно, необычное, - сказал полковник. - За столько лет первый человек умер своей смертью.
К девяти часам дождь перестал. Полковник уже собрался выходить, но жена придержала его за рукав.
- Причешись.
Он попробовал пригладить роговым гребнем свои жесткие волосы стального цвета. Но из этого ничего не получилось.
- Должно быть, я похож на попугая, - сказал он. Женщина внимательно осмотрела мужа. Подумала: нет, он не похож на попугая. Это был крепко свинченный, сухой человек. Но он не походил и на тех стариков, которые кажутся заспиртованными, его глаза были полны жизни.
- Все в порядке, - произнесла она. И, когда муж выходил из комнаты, добавила: - Спроси у доктора, его что, кипятком ошпарили в нашем доме?
Они жили на краю маленького городка в домике с облупленными стенами, крытом пальмовыми листьями. Было по-прежнему сыро, хотя дождь уже не шел. Полковник спустился к площади по переулку, где дома лепились один к другому. Выйдя на центральную улицу, он вдруг почувствовал озноб. Весь городок, насколько хватал взгляд, был устлан цветами, словно ковром. Женщины в черном, сидя у дверей, поджидали процессию.
Когда полковник пересекал площадь, снова заморосил дождь. Хозяин бильярдной выглянул в открытые двери своего заведения и крикнул, взмахнув руками:
- Полковник, подождите, я одолжу вам зонт. Полковник ответил, не повернув головы:
- Не беспокойтесь, сойдет и так.
Покойника еще не выносили. Мужчины в белых костюмах и черных галстуках стояли под зонтами у входа. Один из них заметил полковника, перепрыгивающего через лужи на площади.
- Идите сюда, кум, - крикнул он, предлагая полковнику место под зонтом.
- Спасибо, кум, - ответил полковник. Но приглашением не воспользовался. Он сразу вошел в дом, чтобы выразить соболезнование матери покойного. И тотчас почувствовал запах множества цветов. Ему стало душно. Он начал протискиваться сквозь толпу, забившую спальню. Кто-то уперся рукой ему в спину и протолкнул в глубину комнаты мимо вереницы растерянных лиц, туда, где чернели глубокие и широко вырезанные ноздри покойника.
Мать сидела у гроба, отгоняя мух веером из пальмовых листьев. Другие женщины, одетые в черное, смотрели на мертвое тело с таким выражением, с каким смотрят на течение реки. Вдруг в толпе раздались голоса. Полковник отстранил какую-то женщину, наклонился к матери покойного, положил руку ей на плечо. Стиснул зубы.
- Мое глубокое соболезнование.
Мать не подняла головы. Она открыла рот и завыла. Полковник вздрогнул. Он почувствовал, что бесформенная масса, разразившаяся жалобными воплями, толкает его на труп. Он попытался ухватиться за стену, но руки, не находя ее, натыкались на тела людей. Чей-то мягкий, тихий голос произнес над ухом:
- Осторожнее, полковник.
Он обернулся. Взгляд его упал на покойника. Того было трудно узнать: при жизни крепкий и подвижный, а сейчас завернутый в белое, с кларнетом в руках, он казался таким же растерянным, как полковник. Когда полковник поднял голову, чтобы схватить ртом немного воздуха, он увидел - уже закрытый гроб плывет, раскачиваясь над головами людей, к двери, по волнам цветов, раздавливая их о стены. Полковник вспотел. У него заломило суставы. Минуту спустя по векам ударили капли дождя - и полковник понял, что стоит на улице. Кто-то схватил его за рукав и сказал:
- Скорее, кум, я жду вас.
Это был дон Сабас, крестный отец его умершего сына, единственный из руководителей партии, который избежал политических преследований и продолжал жить в городе.
- Спасибо, кум, - сказал полковник и молча зашагал под зонтом. Оркестр играл похоронный марш. Полковник заметил, что не хватает кларнета, и только тут до него по-настоящему дошло, что покойный действительно умер. - Бедняга, - прошептал он.
Дон Сабас откашлялся. Он держал зонт левой рукой, подняв ее почти вровень с лицом, потому что был гораздо ниже полковника. Когда процессия миновала площадь, мужчины заговорили. Дон Сабас с опечаленным видом повернулся к полковнику.
- Как петух, кум?
- Живет себе.
Тут послышался крик:
- Куда вас несет с покойником?
Полковник поднял глаза: на балконе казармы в позе оратора стоял алькальд. Он был в трусах и фланелевой рубахе, небритый, с опухшим лицом. Музыканты прервали похоронный марш. И почти сейчас же до полковника донесся голос отца Анхеля, что-то кричащего в ответ алькальду. Полковник напрягал слух: слова заглушались шуршанием дождя по зонтикам.
- Что там? - спросил дон Сабас.
- Ничего, - ответил полковник. - Говорит, нельзя проносить покойника мимо полицейской казармы.
- Я совсем забыл! - воскликнул дон Сабас. - Все время забываю, что у нас осадное положение.
- Но ведь это не бунт, - возразил полковник. - Мы просто хороним бедного музыканта.
Процессия двинулась в другом направлении. Когда проходили бедную окраину, женщины, глядя на них, молча кусали ногти. А потом высыпали на середину улицы, и вслед похоронному шествию понеслись слова похвалы, благодарности и прощания, будто женщины верили, что покойник в своем гробу слышит их. На кладбище полковнику стало плохо. Дон Сабас оттолкнул его к стене, чтобы пропустить вперед людей с гробом, а когда потом с извиняющейся улыбкой обернулся к нему, то увидел, что лицо полковника окаменело.
- Что с вами, кум? Полковник вздрогнул.
- Октябрь, кум.

Возвращались той же дорогой. Дождь перестал. Небо сделалось глубоким, густо-синим. "Вот и кончился дождь",- подумал полковник. Он почувствовал себя лучше, но все еще прислушивался к своим ощущениям. Дон Сабас вернул его к действительности.
- Вам надо сходить к врачу, кум.
- Я не болен, - сказал полковник. - Просто в октябре я чувствую себя так, будто мои внутренности грызут дикие звери.
- А, - сказал дон Сабас. И простился с полковником у дверей своего дома - нового, двухэтажного, с окнами, забранными железной решеткой. Полковник направился к себе, ему хотелось как можно скорее стянуть черный выходной костюм. Через минуту он снова вышел, чтобы в лавочке на углу купить банку кофе и полфунта маиса для петуха.

Сквозь окно в контору доносились жалобные стоны кастрируемых животных и крики дона Сабаса. "Если он не вернется через десять минут, я уйду", - пообещал себе полковник после двух часов ожидания. Но ждал еще двадцать минут. Когда наконец он совсем собрался уходить, дон Сабас с работниками появился в конторе. Несколько раз дон Сабас прошел мимо, даже не взглянув на него. И только после того, как работники ушли, он обратил внимание на полковника.
- Вы меня ждете, кум?
- Да, кум, - сказал полковник. - Но если вы очень заняты, я могу прийти в другой раз.
Дон Сабас не услышал его - он был уже за дверью.
- Сейчас вернусь, - крикнул он.
Стоял знойный полдень. Контору заливал солнечный свет с улицы. Разморенный жарой, полковник опустил веки - и сразу перед глазами возникло лицо жены. В контору на цыпочках вошла жена дона Сабаса.
- Отдыхайте, отдыхайте, кум, - сказала она. - Сейчас я задерну шторы: здесь настоящее пекло.
Полковник смотрел на нее непонимающим взглядом. Задернув шторы, она продолжала говорить в полумраке.
- Вы часто видите сны?
- Иногда, - ответил полковник, смущенный тем, что задремал. - И почти всегда мне снится, будто меня опутывает паутина.
- А меня мучают кошмары каждую ночь, - сказала женщина. - И вот я решила узнать, кто эти люди, которых я вижу во сне.- Она включила электрический вентилятор. - На прошлой неделе у изголовья моей кровати появилась женщина. Я набралась смелости и спросила ее, кто она, и она мне ответила: я умерла в этой комнате двенадцать лет назад.
- Дом был построен всего два года назад, - сказал полковник.
- Вот именно, - сказала женщина. - Это значит, что даже мертвые ошибаются.
Жужжание вентилятора сгущало сумрак. Полковнику было не по себе, его угнетали сонливость и болтовня женщины, которая от снов перешла к тайне воскресения из мертвых. Он ждал паузы, чтобы проститься, но тут в контору вошел дон Сабас с управляющим.
- Я четыре раза разогревала тебе суп, - сказала женщина.
- Можешь разогревать еще хоть десять раз, - сказал дон Сабас, - только оставь меня сейчас в покое.

Он открыл сейф, дал управляющему пачку денег и сделал кое-какие распоряжения. Управляющий раздвинул шторы и стал пересчитывать деньги. Дон Сабас посмотрел на полковника, сидящего в глубине конторы, однако и не подумал подойти к нему, а продолжал разговаривать с управляющим. Когда они снова собрались уходить, полковник поднялся. Дон Сабас, протянувший уже руку, чтобы открыть дверь, остановился.
- Что у вас, кум?
Полковник заметил, что управляющий смотрит на него.
- Ничего, кум, - сказал он. - Я хотел бы поговорить с вами.
- Так говорите сейчас. Я не могу терять ни минуты.
Он стоял, нетерпеливо держась рукой за ручку двери. Полковник чувствовал, как проходят секунды - самые долгие пять секунд в его жизни. Он стиснул зубы.
- Я насчет петуха, - произнес он шепотом. Дон Сабас открыл дверь.
- Насчет петуха, - повторил он, улыбаясь, и подтолкнул управляющего к выходу. - Пусть мир пойдет прахом, а мой кум все будет носиться со своим петухом. - И добавил, обращаясь к полковнику: - Хорошо, кум. Сейчас я вернусь.
Полковник стоял неподвижно посреди комнаты, пока их шаги не смолкли в конце коридора. Тогда он вышел на улицу и зашагал по городу, оцепеневшему в воскресной сиесте. В портняжной мастерской никого не было. Кабинет врача был закрыт. Никто не стерег товары, выставленные в магазинах сирийцев. Река блестела, как стальная лента. Какой-то человек спал в порту на бочках с нефтью, прикрыв шляпой лицо от солнца. Полковник шел к дому, уверенный, что он единственный во всем городе отважился выйти в такой час па улицу.
Жена ждала его с обедом.
- Я взяла это в долг и обещала, что заплачу завтра утром, - объяснила она.
За обедом он рассказал ей о том, что произошло в конторе дона Сабаса. Женщина слушала с раздражением.
- Дело в том, что тебе не хватает твердости, - сказала она, когда полковник кончил. - Ты ведешь себя так, будто просишь милостыню. Надо было отозвать кума в сторону и без околичностей сказать: "Кум, я решил продать петуха".
- Если бы все в жизни было так просто, - сказал полковник.
В это утро женщина развила бурную деятельность. До его прихода она приводила дом в порядок и сейчас выглядела довольно необычно: старые ботинки мужа, клеенчатый передник, голова обмотана тряпкой, завязанной на ушах.
- У тебя совсем нет деловой хватки, - сказала она. - Продавать надо так, будто ты покупаешь.
В таком виде жена показалась полковнику забавной.
- Одевайся всегда так, - прервал он ее. - Ты напоминаешь человечка на коробке с овсянкой. Она сняла тряпку с головы.
- Я говорю с тобой серьезно. Сейчас я отнесу петуха к куму и бьюсь об заклад на что хочешь: через полчаса вернусь и принесу девятьсот песо.
- От такой суммы у тебя голова закружилась, - сказал полковник. - Ты уже делаешь ставку на петуха.
Ему стоило большого труда отговорить ее. Утром она успела прикинуть, что денег им хватит года на три и они смогут жить без этой агонии по пятницам. Она приготовилась получить девятьсот песо. Составила список самых необходимых покупок, не забыв о новых ботинках для полковника. Наметила, где они поставят зеркало в спальне. Внезапное крушение всех планов вызвало в ней смешанное чувство стыда и досады.
Она прилегла отдохнуть. А когда встала, полковник сидел во дворе.
- А теперь что ты делаешь? - спросила она.
- Думаю, - сказал полковник.
- Ну тогда все в порядке. Не пройдет и пятидесяти лет, как мы сможем получить эти деньги.
Но полковник решил продать петуха в тот же вечер. Он представил себе дона Сабаса, который одиноко сидит у вентилятора в пустой конторе в ожидании ежедневного укола. Полковник заранее обдумывал свой разговор с кумом.
- Возьми с собой петуха, - настаивала его жена. - Товар надо показывать лицом.
Но полковник отказался. Она, полная отчаяния и надежды, проводила его до калитки.
- Пусть у него в конторе будет хоть целая толпа народу, - сказала она. - Возьми его за руку и не отпускай, пока он не выложит девятьсот песо.
- Можно подумать, что мы готовим нападение. Она пропустила его слова мимо ушей.
- Помни, что ты хозяин петуха. Что не кум тебе, а ты ему делаешь одолжение.
- Хорошо.
Дон Сабас сидел с врачом в спальне.
- Не упускайте случая, поговорите с ним сейчас, - сказала полковнику жена дона Сабаса. - Он советуется с доктором перед тем, как уехать в имение. А вернется не раньше четверга.
Полковником овладели противоречивые чувства. Он твердо решил продать петуха и вместе с тем жалел, что не опоздал и застал дона Сабаса дома.
- Я могу подождать, - сказал он.
Но женщина и слышать не хотела. Она проводила его в спальню, где дон Сабас в трусах сидел на огромной пышной кровати, уставившись на врача бесцветными глазами. Полковник подождал, пока врач, согрев пробирку с мочой пациента, понюхал пар и одобрительно кивнул дону Сабасу.
- Лучше бы его расстрелять, - сказал врач полковнику. - Диабет слишком долгая болезнь - так мы никогда не избавимся от богачей.
- Вы и так делаете все возможное вашими проклятыми уколами инсулина, - сказал дон Сабас и подпрыгнул на своих дряблых ягодицах. - Но я крепкий орешек, вам не по зубам.- И обратился к полковнику: - Проходите, кум. Утром я бросился было вас искать, но даже вашей шляпы не увидел.
- Я не ношу шляпы, чтобы ни перед кем ее не снимать.
Дон Сабас начал одеваться. Врач положил в карман пиджака пробирку с кровью для анализа. Полковник подумал, что он собирается уходить.
- На вашем месте, доктор, я прислал бы куму счет в сто тысяч песо. Тогда он не был бы так занят.
- Я ему уже предложил сделку на миллион, - сказал врач. - Лучшее лекарство от диабета - бедность.
- Спасибо за рецепт, - сказал дон Сабас, стараясь втиснуть свой тучный живот в брюки для верховой езды. - Но я не воспользуюсь им, чтобы избавить вас от несчастья быть богатым.
Врач полюбовался своими зубами, отразившимися в никелированной застежке чемодана. Без малейших признаков спешки посмотрел на часы. Дон Сабас, натягивавший в это время сапоги, неожиданно обратился к полковнику:
- Ну, кум, что там у вас с петухом? Полковник заметил, что врач тоже ждет его ответа. Стиснул зубы. Прошептал:
- Ничего, кум. Просто я пришел продать его. Дон Сабас кончил натягивать сапоги.
- Ну и отлично, кум, - сказал он без всякого выражения. - Это самое лучшее, что вы могли придумать.
- Я слишком стар для таких дел, - оправдывался полковник, глядя в непроницаемое лицо врача. - Будь я на двадцать лет моложе, все было бы по-другому.
- Вы всегда будете на двадцать лет моложе своего возраста, - откликнулся врач.
Полковник перевел дыхание. Он ждал, что дон Сабас скажет что-нибудь, но тот молчал. Молча надел кожаную куртку с застежкой "молнией" и двинулся к двери.
- Если хотите, поговорим на следующей неделе, кум, - сказал полковник.
- Я это и сам собирался вам предложить, - ответил дон Сабас. - У меня есть клиент, который, может быть, даст за вашего петуха четыреста песо. Но придется подождать до четверга.
- Сколько? - спросил врач.
- Четыреста песо.
- Я слышал, он стоит гораздо больше, - удивился врач.
- Вы мне говорили - девятьсот песо, - напомнил полковник, ободренный словами врача. - Это лучший петух во всем департаменте.
- В другое время за него могли бы дать и тысячу, - объяснил дон Сабас врачу. - Но сейчас никто не решится выпустить на арену хорошего петуха. Всегда есть риск получить пулю на гальере. - И повернулся к полковнику с подчеркнутым сожалением. - Именно это я и хотел вам сказать, кум.
Полковник кивнул.
- Понятно.
Он шел за ними по коридору. Врача задержала в зале жена дона Сабаса. Она попросила лекарства "от этих недомоганий, которые появляются так внезапно, что застают тебя врасплох - не успеваешь даже понять, что с тобой происходит". Полковник ждал врача в конторе. Дон Сабас открыл сейф, рассовал деньги по карманам и протянул четыре бумажки полковнику.
- Вот вам шестьдесят песо, кум, - сказал он. - Рассчитаемся, когда продадите петуха.
Полковник шагал с врачом мимо портовых магазинов и лавок, которые начали оживать с приближением вечерней прохлады. Вниз по реке плыл баркас, нагруженный сахарным тростником. Полковник вдруг заметил, что врач сегодня как-то необычно молчалив.
- А как вы-то себя чувствуете, доктор? Врач пожал плечами.
- Так себе, - ответил он. - Думаю, что и мне не мешало бы показаться врачу.
- Это все зима, - сказал полковник. - Вот и у меня внутри что-то расклеилось.
Врач окинул его внимательным, совсем не профессиональным взглядом. Потом - одному за другим - стал кивать сирийцам, сидящим у дверей своих магазинов. Когда подошли к его кабинету, полковник снова заговорил о петухе.
- Я не мог поступить иначе, - объяснил он. - Это животное питается человеческим мясом.
- Единственное животное, которое питается человеческим мясом, - это дон Сабас, - сказал врач. - Уверен, что он перепродаст петуха за девятьсот песо.
- Вы думаете?
- Уверен, - повторил врач. - Это такое же выгодное дельце, как его знаменитое патриотическое соглашение с алькальдом.
Полковник не верил своим ушам.
- Кум пошел на сделку, чтобы спасти свою шкуру, - сказал он.- Только поэтому он смог остаться в городе.
- И только поэтому он смог скупить за полцены имущество своих товарищей по партии, которых алькальд выслал из города, - возразил врач. Он не нашел ключа в кармане, постучал в дверь и снова обратился к полковнику, который все еще не мог ему поверить:- Не будьте простаком. Деньги интересуют дона Сабаса гораздо больше, чем собственная шкура.
В этот вечер жена полковника вышла за покупками. Провожая ее до магазинов сирийцев, полковник снова и снова вспоминал свой разговор с врачом.
- Разыщи сейчас же ребят из мастерской и скажи им, что петух продан, - сказала женщина. - Зачем им надеяться понапрасну?
- Петух не будет продан, пока не вернется дон Сабас, - ответил полковник.
Он встретил Альваро в бильярдном салоне, где тот играл в рулетку. Был воскресный вечер, и заведение ходило ходуном. От радио, включенного на полную мощность, жара казалась еще сильнее. Полковник разглядывал яркие цифры на черной клеенке, обтягивающей длинный стол. Посреди стола, на ящике, горела керосиновая лампа. Альваро упорно ставил на двадцать три и все время проигрывал. Следя через его плечо за игрой, полковник заметил, что чаще всего выигрывает одиннадцать.
- Ставь на одиннадцать, - прошептал он Альваро на ухо.
Альваро внимательно посмотрел на клеенчатое поле. В следующую игру он ничего не поставил. Вместе с пачкой денег вынул из кармана лист бумаги и под столом передал его полковнику.
- Написано Агустином, - сказал он. Полковник спрятал листовку в карман. На одиннадцать Альваро сделал сразу большую ставку.
- Начинай понемногу, - сказал полковник.
- У вас, должно быть, хорошее чутье, - отозвался Альваро.
Когда закрутилось огромное разноцветное колесо, игроки, сидевшие по соседству, вдруг сняли свои ставки с других номеров и поставили на одиннадцать. У полковника упало сердце. Он впервые переживал сладость и горечь азарта.
Выпало пять.
- Так я и знал, - сказал полковник виновато, наблюдая, как деревянные грабельки сгребают деньги Альваро. - Нелегкая меня дернула лезть не в свое дело.
Альваро, не глядя на него, улыбнулся.
- Не огорчайтесь, полковник. Попытайте счастья в любви.
Неожиданно смолкли трубы, исполнявшие мамбу. Игроки подняли руки и бросились врассыпную. Полковник услышал у себя за спиной сухое, холодное, четкое клацанье ружейного затвора. Он понял, что угодил в полицейскую облаву, и тотчас вспомнил о листовке в кармане. Не поднимая рук, он слегка повернулся. И тут - в первый раз - увидел человека, который застрелил его сына. Он стоял прямо перед полковником, почти касаясь его живота дулом винтовки. Низенького роста, индейские черты лица, дубленая кожа. Пахло от него, как от младенца. Полковник стиснул зубы, мягко, кончиками пальцев, отвел ствол.
- Позвольте,- сказал он.

И наткнулся на маленькие круглые глаза летучей мыши. Эти глаза в одно мгновение проглотили его, пережевали, переварили и изрыгнули.
- Пожалуйста, полковник. Проходите.

Не надо было открывать окно, чтобы убедиться: декабрь наступил. Он почувствовал его каждой косточкой еще на кухне, нарезая фрукты для завтрака петуху. А когда открыл дверь, чудесный вид двора подтвердил предчувствие. Трава, деревья, будка уборной словно парили в прозрачном утреннем воздухе.
Жена оставалась в постели до девяти. Когда она вышла в кухню, полковник уже убрал комнаты и разговаривал с детьми, сидевшими вокруг петуха. Ей пришлось обойти их, чтобы пробраться к печке.
- Вы мне мешаете! - крикнула она, бросив мрачный взгляд на петуха. - Когда мы наконец избавимся от этой злосчастной птицы?!
Полковник внимательно посмотрел на петуха, стараясь понять, чем тот мог разозлить жену. Вид у петуха был невзрачный и жалкий: гребень порван, шея и ноги голые, сизого цвета. Но он был в полном порядке. Уже готов для тренировок.
- Забудь о петухе и выгляни в окно, - сказал полковник, когда дети ушли. - В такое утро хочется сфотографироваться на память.
Она выглянула в окно, но лицо ее не смягчилось.
- Я бы хотела посадить розы, - сказала она, возвращаясь к печке.
Полковник подвесил на печке зеркало и начал бриться.
- Если хочешь сажать розы - сажай, - сказал он. Он старался водить бритвой в такт движениям жены, которую видел в зеркале.
- Их съедят свиньи, -сказала она.
- Ну и что же, - сказал полковник. - Зато какими вкусными будут свиньи, если их откармливать розами. - Он поискал жену в зеркале, увидел, что лицо ее по-прежнему мрачно. В отблесках огня оно казалось вылепленным из той же глины, что и печь. Не спуская с нее глаз, полковник продолжал бриться вслепую, как привык за многие годы.
Женщина, погруженная в свои мысли, надолго замолчала.
- Поэтому я не хочу сажать их, - наконец сказала она.
- Что ж, - сказал полковник. - Тогда не сажай. Он чувствовал себя хорошо. Декабрь подсушил водоросли в его кишках. За все утро с ним приключилась только одна неприятность - когда он пытался надеть новые ботинки. Сделав несколько попыток, он убедился в их тщетности и надел лакированные. Жена заметила это.
- Если ты не будешь ходить в новых ботинках, ты никогда их не разносишь, - сказала она.
- Это ботинки для паралитика, - возразил полковник. - Сперва надо поносить обувь с месяц, а потом уж продавать.
Подгоняемый предчувствием, что сегодня он обязательно получит письмо, полковник вышел на улицу. До прибытия катера оставалось еще много времени, и он решил заглянуть в контору дона Сабаса. Но там ему сказали, что дон Сабас вернется не раньше понедельника. Полковник не пал духом из-за этой непредвиденной задержки. "Рано или поздно он все равно приедет", - сказал он себе и направился в порт. Был час необыкновенной, еще ничем не замутненной утренней ясности.
- Хорошо бы, весь год стоял декабрь, - прошептал он, присаживаясь в магазине сирийца Моисея. - Чувствуешь себя так, будто и ты прозрачный.

Сирийцу Моисею пришлось сделать усилие, чтобы перевести эти слова на свой забытый арабский язык. Моисей был кроткий человек, туго обтянутый гладкой, без единой морщинки кожей, с вялыми движениями утопленника. Казалось, его и вправду только что вытащили из воды.
- Так было раньше, - сказал он. - Если бы и сейчас было так, мне бы уже исполнилось восемьсот девяносто шесть лет. А тебе?
- Семьдесят пять, - сказал полковник, следя взглядом за почтовым инспектором. И вдруг увидел цирк, узнал его залатанный шатер на палубе почтового катера среди груды пестрых тюков. На минуту он потерял инспектора из виду, пытаясь рассмотреть зверей между ящиками, нагроможденными на других катерах. Но зверей не было видно.
- Цирк, - сказал полковник. - Первый за последние десять лет.
Сириец Моисей обсудил это сообщение с женой. Они разговаривали на смеси арабского с испанским. Жена отвечала ему из заднего помещения магазина. То, что она сказала, Моисей сначала осмыслил сам, а потом разъяснил ее заботу полковнику:
- Она прячет кота, полковник. А то мальчишки его украдут и продадут в цирк.
Полковник собрался идти следом за инспектором.
- Это не звериный цирк, - сказал он.
- Все равно, - ответил сириец. - Канатоходцы едят котов, чтобы не переломать себе кости.
Полковник шел за инспектором мимо портовых лавчонок. На площади его внимание привлекли громкие крики, которые доносились с гальеры. Прохожий сказал ему что-то о петухе. Только тогда полковник вспомнил, что на сегодня назначено начало тренировок. И он прошел мимо почты. Минуту спустя он уже окунулся в беспокойную обстановку гальеры. На арене стоял его петух - одинокий, беззащитный, с замотанными в тряпки шпорами, явно испуганный, о чем можно было догадаться по тому, как дрожали у него ноги. Противником был грустный петух пепельного цвета.
Полковник бесстрастно смотрел на бой петухов. Непрерывные яростные схватки. Клубок из перьев, ног и шей. Восторженные крики вокруг. Отброшенный к доскам барьера, пепельный петух кувыркался через голову и снова бросался в бой. Петух полковника не атаковал. Он отбивал все наскоки противника и вновь оказывался точно на своем месте. Его ноги больше не дрожали.
Герман перепрыгнул барьер, поднял петуха полковника и показал зрителям на трибунах. Раздались неистовые крики, аплодисменты. Полковник подумал, что энтузиазм публики преувеличен. Все происходящее показалось ему фарсом, в котором сознательно, по доброй воле участвуют и петухи.
С чуть презрительным любопытством он осмотрел круглую гальеру. Возбужденная толпа бросилась по уступам трибун на арену. Полковник разглядывал лица, раскрасневшиеся, возбужденные радостной надеждой. Это были уже совсем другие люди. Новые люди города. И тут будто в каком-то озарении он вспомнил и вновь пережил мгновения, давно уже затерявшиеся на окраинах его памяти. И, вспомнив, перепрыгнул через барьер, проложил себе дорогу через толпу и встретился со спокойным взглядом Германа. Они смотрели друг на друга не мигая.
- Добрый день, полковник.
Полковник взял у него петуха. Прошептал:
- Добрый день. - И больше ничего не добавил. Он ощутил под пальцами горячую дрожь птицы и подумал, что никогда ему не приходилось чувствовать в руках ничего более живого, чем этот петух.
- Вас не было дома, - сказал Герман удивленно. Его прервал новый взрыв оваций. Полковник смутился. Оглушенный аплодисментами и криками, он снова, ни на кого не глядя, протиснулся через толпу и вышел на улицу с петухом под мышкой.
Весь город, вернее, весь простой народ вышел посмотреть, куда это он направляется в окружении школьников. На углу площади какой-то негр гигантского роста обернул змею вокруг шеи и, взобравшись на стол, торговал лекарствами. Толпа людей, возвращавшаяся из порта, остановилась послушать его зазывания. Но, завидев полковника с петухом под мышкой, все повернулись к нему. Никогда еще дорога домой не казалась полковнику такой длинной. Он не жалел об этом. Десять лет город был погружен в спячку, время для него будто остановилось. Но в эту пятницу - еще одну пятницу без письма - город пробудился. Полковник вспомнил другие времена: вот он, его жена и сын сидят, укрывшись под зонтом, на спектакле, который играют, несмотря на сильный дождь; вот партийные руководители, тщательно причесанные, в такт музыке обмахиваются веерами во дворе его дома. В ушах полковника до боли явственно зазвучала дробь барабана.
Он пересек улицу, что шла вдоль реки, и здесь тоже увидел толпу, шумную, как во время выборов, о которых все уже давно забыли. Толпа наблюдала за разгрузкой цирка. Когда он проходил мимо одной из лавок, женщина крикнула оттуда что-то о петухе. Но полковник был целиком погружен в себя: прислушивался к далеким, почти забытым голосам, все еще звучавшим в душе, словно отголоски недавней овации па гальере.
У дверей дома он повернулся к детям.
- А ну-ка по домам! Не то возьму ремень. Он запер дверь на засов и пошел прямо в кухню. Жена, задыхаясь, вышла из спальни.
- Они унесли его силой, - закричала она. - Я им сказала, что не отдам петуха, пока я жива.
Под отчаянные вопли жены полковник привязал петуха к печи и сменил воду в его миске.
- А они сказали, что даже наша смерть их не остановит. Что петух принадлежит не нам, а всему городу.
Лишь когда жена замолчала, полковник взглянул в ее потерянное лицо и с удивлением обнаружил, что оно не вызывает в нем ни чувства вины, ни жалости.
- Они поступили правильно, - спокойно сказал он. И потом, ощупывая карманы, добавил как-то особенно мягко: - Петух не продается.
Жена проводила его до спальни. Полковник как будто бы был таким, как обычно, и в то же время далеким, словно она видела его на экране. Он вынул из шкафа деньги, прибавил к ним те, что оставались у него в карманах, пересчитал и спрятал в шкаф.
- Здесь двадцать девять песо, мы вернем их куму Сабасу, - сказал он. - Остальные уплатим, когда получим пенсию.
- А если не получим? - спросила женщина. - Получим.
- А если все-таки не получим?
- Тогда, значит, не уплатим.
Он нашел под кроватью новые ботинки. Вернулся к шкафу за картонной коробкой, вытер подметки тряпкой и положил ботинки в коробку, как они лежали, когда жена принесла их в воскресенье вечером. Женщина не шевелилась.
- Ботинки вернем в магазин, - сказал полковник. - Это еще тридцать песо.
- Их не примут, - сказала жена.
- Должны принять, - возразил полковник. - Я надевал их только два раза.
- Турки этого не понимают, - сказала женщина.
- Должны понимать.
- А если не понимают?
- Ну и пусть не понимают.
Они легли без ужина. Полковник подождал, пока жена кончит молиться, и погасил лампу. Но уснуть не мог. Он услышал колокола киноцензуры и почтя сразу же после этого - а на самом деле часа три спустя - сигнал комендантского часа. От холодного ночного воздуха дыхание жены снова стало хриплым. Глаза полковника все еще были открыты, когда она заговорила с ним, на этот раз спокойно, примирительно.
- Ты не спишь?
- Нет.
- Прошу тебя, подумай как следует. Поговори завтра с кумом Сабасом.
- Он не вернется до понедельника.
- Тем лучше, - сказала женщина. - У тебя будет три дня, чтобы передумать.
- Мне нечего передумывать, - сказал полковник. Липкие туманы октября сменились приятной свежестью. Декабрь снова напоминал о себе - выпь кричала теперь в другое время. В два часа полковник все еще не спал. И знал, что жена тоже не спит. Он повернулся в гамаке.
- Ты не спишь? - снова спросила женщина.
- Нет.
Она немного помолчала.
- Мы не можем себе это позволить. Подумай только, что такое для нас четыреста песо.
- Уже недолго осталось, скоро придет пенсия, - сказал полковник.
- Я слышу об этом уже пятнадцать лет.
- Вот именно, - сказал полковник. - Поэтому теперь она не заставит себя ждать.
Жена надолго умолкла. Но когда она заговорила вновь, полковнику показалось, что не прошло и секунды.
- У меня такое чувство, что эти деньги не придут никогда.
- Придут.
- А если не придут?
На это полковник уже не ответил. Первые крики петуха разбудили было его, но он тут же опять погрузился в сон, глухой, без сновидений. Когда он проснулся, солнце стояло высоко. Жена еще спала. Методично, хотя и с двухчасовым опозданием, полковник проделал все, чем обычно занимался по утрам, и стал ждать жену, чтобы сесть завтракать.
Она появилась из спальни с неприступным видом. Пожелав друг другу доброго утра, они сели за стол в молчании. Полковник выпил чашку черного кофе с куском сыра и сдобным хлебом. Все утро он провел в портняжной мастерской. В час дня вернулся домой и застал жену среди бегоний - она занималась починкой одежды.
- Пора обедать, - сказал он.
- Обеда нет, - сказала женщина.
Он пожал плечами и пошел заделывать лазейки в ограде, через которые дети проникали в кухню. Когда вернулся в дом, стол был накрыт.
За обедом полковник заметил, что жена едва сдерживает слезы. Это его встревожило. Он знал ее характер, твердый от природы и ставший еще более твердым после сорока лет горечи и лишений; даже смерть сына не выжала из нее ни единой слезы.
Он посмотрел на нее с упреком. Она закусила губы, вытерла глаза рукавом и снова принялась за еду.
- Ты не считаешься со мной, - сказала она. Полковник не отвечал.
- Ты капризный, упрямый и совсем со мной не считаешься. - Она положила ложку и вилку крест-накрест, но тут же суеверно разъединила их. - Я тебе отдала всю жизнь, а теперь оказывается, что петух для тебя важнее, чем я.
- Это не так, - сказал полковник.
- Нет, так, - возразила женщина. - Пора бы тебе понять, что я умираю. То, что со мной происходит сейчас, не болезнь, а агония.
Полковник не произнес больше ни слова, пока не встал из-за стола.
- Если доктор даст мне гарантию, что после продажи петуха у тебя пройдет астма, я продам его немедленно, - сказал он. - Но если не даст - не продам.
После обеда полковник понес петуха на гальеру. Когда он вернулся домой, у жены начинался приступ. Она ходила по коридору с распущенными волосами, раскинув руки и жадно, со свистом втягивая в себя воздух. Она ходила так до самого вечера. А потом легла, не сказав мужу ни слова.
Когда протрубили комендантский час, она еще бормотала молитвы. Полковник хотел погасить лампу, но жена воспротивилась.
- Не хочу умирать в темноте.
Полковник оставил лампу на полу. Он чувствовал себя вконец разбитым. Ему хотелось забыть обо всем, заснуть и проснуться через сорок пять дней, двадцатого января, в три часа дня на гальере - как раз в тот момент, когда его петуха выпустят на арену. Но сон не шел к нему, оттого что жена не спала.
- Вечная история, - вновь заговорила она через какое-то время. - Мы голодаем, чтобы ели другие. И так уже сорок лет.
Полковник подождал, когда жена спросит, не спит ли он. Ответил, что нет. Женщина продолжала ровно, монотонно, неумолимо:
- Все выиграют, кроме нас. Мы единственные, у кого не найдется ни одного сентаво, чтобы поставить на петуха.
- Хозяин петуха имеет право на двадцать процентов.
- Ты имел право и на выборную должность, когда во время выборов разбивал себе лоб, - возразила женщина. - Ты имел право и на пенсию ветерана, после того как рисковал шкурой на гражданской войне. Но все устроились, а ты остался один и умираешь с голоду.
- Я не один, - сказал полковник.
Он хотел ей объяснить что-то, но его сморил сон. Она продолжала бормотать, пока не заметила, что муж спит. Тогда она откинула сетку и стала ходить взад-вперед по темной комнате, продолжая говорить. Полковник окликнул ее на рассвете.
Она появилась в дверях, как привидение, освещенная снизу едва горевшей лампой. Прежде чем лечь, она погасила лампу. Но все продолжала говорить.
- Давай сделаем вот что... - прервал ее полковник.
- Единственное, что можно сделать, - это продать петуха, - сказала женщина.
- Но можно продать и часы.
- Никто их не купит.
- Завтра предложу их Альваро за сорок песо.
- Не даст.
- Тогда продадим картину.
Женщина снова встала с постели и заговорила. Полковник почувствовал ее дыхание, пропитанное запахом лекарственных трав.
- Ее не купят.
- Посмотрим, - сказал полковник мягким, спокойным голосом. - Сейчас спи. Если завтра ничего не продадим, тогда и подумаем, что еще можно сделать.
Он пытался не закрывать глаз, но сон сломил его. Полковник провалился в забытье, где нет ни времени, ни пространства и где слова его жены приобретали иной смысл. Но через минуту почувствовал, что она трясет его за плечи.
- Ответь же мне!
Полковник не знал, услышал он эти слова во сне или наяву. Светало. В окне ясно обозначилась светлая зелень воскресного утра. У полковника начинался жар, веки горели, лишь с большим трудом он собрался с мыслями.
- Что мы станем делать, если не сможем продать ничего? - не унималась женщина.
- Тогда уже будет двадцатое января, - сказал полковник, окончательно проснувшись. - Двадцать процентов выплачивают в тот же день.
- Если петух победит, - сказала женщина. - А если нет? Тебе не приходило в голову, что его могут побить?
- Нашего петуха не могут побить.
- А вдруг побьют?
- Остается еще сорок пять дней, - сказал полковник. - Зачем думать об этом сейчас?
Женщина пришла в отчаяние.
- А что мы будем есть все это время? - Она схватила его за ворот рубашки и с силой тряхнула. - Скажи, что мы будем есть?
Полковнику понадобилось прожить семьдесят пять лет - ровно семьдесят пять лет, минута в минуту,- чтобы дожить до этого мгновения. И он почувствовал себя непобедимым, когда четко и ясно ответил:
- Дерьмо.

Наверх
Полковнику никто не пишет
Хрестоматия. Часть 2.