Грэм Грин
Грэм Грин

Грэм Грин (1904-1991) - выдающийся английский писатель, журналист, драматург. Он начинает творческую деятельность в 1925 году, известность пришла к нему после появления романа "Поезд в Стамбул" (1932), но как о талантливом авторе о нем заговорили после издания романа "Брайтонский леденец" (1938). Сам Грэм Грин называл себя "пишущим католиком", в католицизме его привлекала не ортодоксальная религиозная доктрина, а проповедь нравственности и добра. Свои романы он делил на "развлекательные истории", основанные на детективной интриге, и "серьезные романы" с мощным социальным подтекстом, хотя граница между ними зачастую условна.
В 50-80-е годы Грин создает произведения, сделавшие его писателем мирового уровня: "Тихий американец" (1955), "Конец любовной связи" (1955), "Комедианты" (1966), "Путешествие с тетушкой" (1969), "Почетный консул" (1973), "Человеческий фактор" (1978), "Доктор Фишер из Женевы, или Ужин с бомбой" (1980), "Монсеньор Кихот" (1982), "Знакомство с генералом" (1984), "Капитан и враг" (1991).
В жанровом отношении все романы Грина синтетичны, в них объединяются элементы политического детектива с психологическим и социальным романом. Автор визуализирует для читателя этические понятия нравственности и цинизма, борьбу добра и зла. Грин полагал, что задача писателя заключается в выражении "сочувствия любому человеческому существу". Более всего Грина интересует состояние человека в момент нелегкого выбора. Его герой существует в легко узнаваемой социально-политической ситуации, а внешняя реальность вынуждает индивида принимать решения, исход которых зачастую трагичен.
В романе "Доктор Фишер из Женевы, или Ужин с бомбой" магнат доктор Фишер, ставя своеобразный эксперимент, выясняет, каковы границы жадности и до какой степени унижения и опасности могут дойти люди, чтобы заполучить роскошные подарки. Доктора Фишера поражают не прогнозируемые пороки гостей, так как он хорошо знает своеобразную натуру и безмерные аппетиты богатых людей, а отказ мужа дочери, человека небогатого, от навязанной глумливой игры. Финал романа многозначен, автор добивался того, чтобы читатель, изумленный неожиданной концовкой, задумался над глубочайшей философской проблемой: что есть суть и смысл человеческого бытия.


 

Грэм Грин

Доктор Фишер из Женевы, или ужин с бомбой


Кто хоть раз попотчевал обедом друзей, тот испытал, каково быть Цезарем.
Герман Мелвилл

 

1

По-моему, я ненавидел доктора Фишера больше всех, кого я когда-либо знал, а его дочь любил больше всех женщин в мире. Странно, что мне с ней вообще довелось встретиться, не говоря уже о том, чтобы жениться. Анна-Луиза и ее отец-миллионер занимали большой белый дворец в классическом стиле на берегу озера в Версуа, в окрестностях Женевы, а я работал переводчиком и письмоводителем на огромной застекленной шоколадной фабрике в Веве. В сущности, нас разделял целый мир, а не просто один кантон. Я начинал работать в восемь тридцать утра, когда она еще спала в своей бело-розовой спальне, которая, по ее словам, напоминала свадебный торт, а когда я выходил наспех проглотить бутерброд вместо ленча, она, наверно, еще причесывалась, сидя в халате перед зеркалом. Из прибылей от своего шоколада хозяева платили мне три тысячи франков в месяц, что, вероятно, равнялось доходу доктора Фишера за полчаса: много лет назад он изобрел "Букет Зуболюба", пасту, будто бы предохраняющую от болезней, вызванных чрезмерным потреблением нашего шоколада. Слово "букет" должно было означать особый набор запахов, и первая реклама зубной пасты изображала со вкусом подобранный букетик цветов. "Ваш любимый цветок?" Позднее для рекламы использовались фотографии очаровательных девушек с цветами в зубах - у каждой девушки во рту был свой цветок.
Но я ненавидел доктора Фишера не из-за его богатства. Я ненавидел его за высокомерие, за презрение, которое он питал ко всему на свете, за жестокость. Он не любил никого, даже дочь. Он не потрудился помешать нашему браку, хотя презирал меня не меньше и не больше, чем своих так называемых друзей, которые готовы были бежать к нему по первому зову. Анна-Луиза называла их по-английски "жабами" - этот язык она знала далеко не в совершенстве. Она, конечно, подразумевала "жадюг", но я вскоре перенял кличку, которую она им дала. В числе жаб были пьяница киноактер Ричард Дин, командир дивизии - очень высокое звание в швейцарской армии, которая дает чин генерала только в военное время, - по фамилии Крюгер, юрист-международник Кипе, консультант по налоговым вопросам мосье Бельмон и американка с подсиненными волосами миссис Монтгомери. Генерал, как кое-кто из них называл Крюгера, числился в отставке; миссис Монтгомери удачно овдовела, и все они поселились в окрестностях Женевы по одной и той же причине: чтобы не платить налогов в собственных странах и чтобы воспользоваться выгодными налоговыми условиями в кантоне. Доктор Фишер и Дивизионный были единственными швейцарцами в этой компании, когда я с ней познакомился, и Фишер был куда богаче всех остальных. Он правил ими, как хозяин управляет ослом: с кнутом в одной руке и морковкой в другой. Все они были вполне состоятельными людьми, но как их манили морковки! Только из-за них они мирились с гнусными ужинами доктора Фишера, где гостей сперва унижали (представляю себе, как он вначале спрашивал: "Неужели у вас нет чувства юмора?"), а затем одаривали. В конце концов они научились смеяться еще раньше, чем над ними сыграют шутку. Они считали себя избранниками: ведь в Женеве и ее окрестностях было немало людей, которые завидовали их дружбе с великим доктором Фишером. (Я и по сей день не знаю, доктором каких наук он был. Может быть, это звание придумали из лести, так же как командира дивизии величали "генералом".)

Как случилось, что я полюбил дочь Фишера? Объяснять тут нечего. Она была молода и красива, отзывчива и умна, я и сейчас не могу вспоминать о ней без слез; но какая тайна скрывалась за ее привязанностью ко мне? Когда мы встретились, она была больше чем на тридцать лет меня моложе, и, конечно, во мне не было ничего, что могло бы привлечь девушку ее возраста. В молодости я потерял левую руку, будучи пожарным во время бомбежки Лондона - в ту декабрьскую ночь 1940 года, когда запылал район Сити,- а маленькой пенсии, назначенной мне после войны, едва-едва хватило на то, чтобы я мог поселиться в Швейцарии, где зарабатывал себе на жизнь благодаря знанию языков, которое получил заботами родителей. Мой отец был мелким чиновником на дипломатической службе, поэтому в детстве я жил во Франции, в Турции и Парагвае и выучил языки этих стран. По удивительному совпадению и отец и мать погибли в ту самую ночь, когда я потерял руку; они были погребены под развалинами дома в западной части Кенсингтона, а моя рука осталась где-то на Лиденхолл-стрит возле Английского банка.
Как и все дипломаты, мои отец закончил свои дни дворянином, сэром Фредериком Джонсом - это имя, облагороженное титулом, никто в Англии не находил ни смешным, ни странным, но, как я обнаружил, просто мистер А. Джонс выглядел в глазах доктора Фишера потешно. К моему несчастью, отец, будучи дипломатом, увлекался историей англосаксов и - разумеется, с согласия матери - дал мне имя одного из своих любимых героев, Альфреда (вероятно, мама дрогнула перед именем Элфрид). По непонятной причине имя Альфред стало каким-то плебейским в представлении нашего среднего класса; теперь его дают только детям рабочих и в просторечии заменяют уменьшительным - Альф. Быть может, поэтому доктор Фишер, изобретатель "Букета Зуболюба", звал меня исключительно Джонсом, даже после того, как я женился на его дочери.
Но Анна-Луиза - что могло привлечь ее в человеке за пятьдесят? Быть может, она искала более чуткого отца, чем доктор Фишер, точно так же как я подсознательно был занят поисками дочери, а не жены. Моя первая жена умерла при родах двадцать лет назад, унеся с собой ребенка, который, по словам врачей, был бы девочкой. Я был влюблен в жену, но тогда я еще не дорос до тех лет, когда любишь по-настоящему, а может быть, просто время не настало. Думаю, что никогда не перестаешь любить, но перестать быть влюбленным так же легко, как охладеть к писателю, которым увлекался в детстве. Память о жене поблекла довольно быстро, и отнюдь не постоянство мешало мне жениться вновь: найти женщину, которая меня полюбила бы, несмотря на пластмассовое подобие руки и убогий заработок, было почти чудом, и я не мог надеяться, что такое чудо повторится. Когда потребность в женщине становилась настоятельной, я всегда мог купить себе физическую близость - даже в Швейцарии, после того как стал получать жалованье на шоколадной фабрике вдобавок к своей пенсии и тому немногому, что я унаследовал от родителей (это были действительно гроши, но поскольку сбережения были вложены в военный заем, они по крайней мере не облагались английскими налогами).
Впервые мы встретились с Анной-Луизой в кафе за бутербродами. Я в полдень заказал свой обычный ленч, а она зашла перекусить, собираясь затея проведать в Веве старушку, нянчившую ее в детстве. Пока мне не подали еды, я встал и вышел в уборную, положив на стул газету, чтобы сохранить за собой место, а Анна-Луиза, не заметив ее, села за тот же столик. Когда я вернулся, она, как видно, заметила, что у меня нет руки - хотя я ношу на протезе перчатку, - и, вероятно, поэтому не пересела, извинившись. (Я уже писал, какой она была доброй. В ней не было ничего от отца. Жаль, что я не знал ее матери.)
Наши бутерброды были поданы одновременно: ее - с ветчиной и мой - с сыром; она попросила кофе, а я пиво, и официантка, которая решила, что мы пришли вместе, заказы перепутала... И вот неожиданно мы вдруг почувствовали себя как два друга, встретившиеся после долгой разлуки. У нее были волосы цвета красного дерева, блестевшие точно от лака, длинные волосы, которые она зачесывала наверх и закалывала раковиной с продетой в нее палочкой - кажется, эту прическу называют китайской; вежливо с ней здороваясь, я уже представлял себе, как выдерну эту палочку, раковина упадет на пол и волосы - на спину. Она была так не похожа на швейцарских девушек, которых я постоянно встречал на улице, - хорошеньких, свежих, кровь с молоком, с глазами, пустыми от полнейшего отсутствия жизненного опыта. У нее-то хватало опыта, раз она жила вместе с доктором Фишером после смерти матери.
Еще не успев доесть бутерброды, мы познакомились, и, когда она произнесла фамилию "Фишер", я невольно воскликнул:
- Но ведь не тот же Фишер!
- Не знаю, кто это тот Фишер.
- Доктор Фишер со зваными ужинами, - ответил я.
Она кивнула, и я увидел, что ее огорчил.
- Я на них не бываю, - сказала она, и я поспешил успокоить ее, что слухи всегда все преувеличивают.
- Нет, - возразила она, - эти ужины просто отвратительны.
Может быть, желая переменить тему, она прямо заговорила о моей пластмассовой руке, па которую я всегда натягиваю перчатку, чтобы скрыть увечье. Большинство людей делают вид, будто его не замечают, хотя, когда им кажется, что мое внимание чем-то отвлечено, они украдкой поглядывают па протез. Я рассказал Анне-Луизе о той ночи, когда бомбили лондонский Сити, о том, как пламя пожаров озаряло небо до самого Вест-Энда и в час ночи можно было читать. Моя пожарная часть находилась возле Тоттнем-корт-роуд, и нас вызвали на подмогу лишь рано утром.
- Прошло больше тридцати лет, - заметил я, - а кажется, что это было совсем недавно.
- Как раз в тот год отец женился. Мама вспоминала, какой пир он закатил после венчания. Ну да, -добавила она, - "Букет Зуболюба" уже принес ему тогда состояние, а мы были нейтральной страной, и богачи, в общем, не знали карточек. Думаю, с того пира и пошли его ужины. Все женщины получили французские духи, а мужчины - золотые палочки для размешивания коктейлей; в те дни ему еще нравилось видеть за своим столом женщин. Пировали до пяти часов утра. Мне бы такая брачная ночь не понравилась.
- Бомбардировщики убрались в пять тридцать, - сказал я. -Тогда я уже был в больнице, но, лежа на койке, услышал сигнал отбоя воздушной тревоги.
Мы оба заказали еще по бутерброду, и она не разрешила мне заплатить за нее.
- В другой раз, - сказала она, и эти слова прозвучали как обещание, что мы встретимся хотя бы еще раз.
Ночь бомбежки и завтрак с бутербродами - вот самые сокровенные и самые яркие мои воспоминания, более яркие даже, чем память о дне, когда умерла Анна-Луиза.
Мы доели бутерброды, и я долго смотрел ей вслед, прежде чем отправиться в свою контору к пяти письмам на испанском и трем на турецком языках, которые лежали у меня на столе и касались нового сорта молочного шоколада с привкусом виски. Без сомнения, "Букет Зуболюба" гарантировал, что сделает его безвредным для зубов.

 

7

- Ты ненавидишь отца? - спросил я Анну-Луизу, пересказав ей события дня, начиная от обеда с испанским кондитером.
- Я его не люблю. - И добавила: - Да, кажется, я его ненавижу.
- Почему?
- Он отравил жизнь матери.
- Как?
- Все дело в его гордыне. В его дьявольской гордыне. Она рассказала мне, как ее мать любила музыку, которую отец ненавидел - вот тут, без сомнения, была настоящая ненависть. Почему - она не знала, но музыка словно дразнила его тем, что была ему недоступна, разоблачала его тупость. Тупость? Человек, который изобрел "Букет Зуболюба" и сколотил многомиллионное состояние, - тупица? Так или иначе, мать начала убегать в одиночестве на концерты и на одном из них встретила человека, который разделял ее любовь к музыке. Они даже стали вместе покупать пластинки и слушать их тайком у него дома. И когда доктор Фишер разглагольствовал, что струнные концерты - это кошачье мяуканье, она больше не пыталась с ним спорить: ей достаточно было пройти по улице к мясной лавке, сказать два слова в переговорное устройство, подняться на лифте на третий этаж, чтобы целый час с наслаждением слушать Хейфеца. Физической близости между ними не было - Анна-Луиза твердо это знала, супружеская верность не страдала. Физическая близость была с доктором Фишером, и матери она никогда не доставляла радости: это были муки деторождения и огромное чувство одиночества, когда доктор Фишер сопел от удовольствия. Много лет она притворялась, будто и ей это приятно; обманывать мужа не составляло труда - ведь ему было безразлично, приятно ей или нет. Могла бы и не стараться.
Все это она рассказала дочери в приступе истерики. Потом доктор Фишер обо всем узнал. Он стал ее допрашивать, и она сказала ему правду, а он правде не поверил, хотя, возможно, и поверил, но ему было все равно, изменяла она ему с мужчиной или с пластинкой Хейфеца, с кошачьим концертом, которого он не понимал. Она убегала от него в тот мир, куда он не мог за ней последовать. Его ревность так на нее действовала, что она поверила, будто у него на это есть основания: она почувствовала себя в чем-то виновной, хотя в чем именно - не знала. Она просила прощения, она унижалась, она рассказала ему все - даже какая пластинка Хейфеца ей больше всего правилась, а потом ей всегда казалось, что в минуты близости он ее ненавидит. Она не могла объяснить это дочери, но я себе представлял, как это было, как он вонзался в нее, словно закалывал врага. Но один решающий удар не мог его удовлетворить. Ему нужна была смерть от тысячи ран. Он сказал, что прощает ее, и это только усугубило чувство ее вины - значит, было что прощать, - но он сказал также, что никогда не сможет забыть ее измены... какой измены? И вот он будил ее по ночам, чтобы закалывать снова и снова. Она узнала, что он выведал фамилию ее друга, этого безобидного маленького любителя музыки, пошел к его хозяину и дал пятьдесят тысяч франков, чтобы тот его уволил без рекомендации. "Хозяином был мистер Кипс", - рассказала она. Ее друг был просто конторщиком, отнюдь не важной персоной, мелкой сошкой, которую легко заменить другой мелкой сошкой. Его единственным достоинством была любовь к музыке, но об этом мистер Кипс ничего не знал. Доктора Фишера еще больше оскорбляло то, что этот человек так мало зарабатывал. Его бы не обидело, если бы жена изменила ему с другим миллионером, - так по крайней мере считала мать Анны-Луизы. Он безусловно презирал бы Христа за то, что тот бью сыном плотника, если бы Новый завет со временем не стал приносить такую колоссальную прибыль.

- А что случилось с тем человеком?
- Мать так этого и не узнала, - сказала Анна-Луиза. - Он просто исчез. А всего через несколько лет исчезла и моя мать. Я думаю, она была как те африканки, которые могут заставить себя умереть. Она только однажды заговорила со мной о своей личной жизни - я тебе все это рассказала. Насколько запомнила.
- А ты? Как он обращался с тобой?
- Плохо он никогда со мной не обращался. Для этого я его недостаточно интересовала. Но знаешь, мне кажется, что маленький конторщик мистера Кипса действительно уколол его в самое сердце и он так и не оправился от этого укола. Может, тогда он и научился ненавидеть и презирать людей. Вот он и пригласил жаб, чтобы развлечься после смерти матери. Первой из них стал, конечно, мистер Кипс. По отношению к мистеру Кипсу у него душа была не на месте. В известном смысле отец ему себя выдал. И раз мистер Кипс все знал, отцу надо было его унизить, как он унижал мою мать. Он нанял его своим поверенным в делах, чтобы заткнуть ему рот.
- Что же он устроил мистеру Кипсу?
- Ты ведь не знаешь, как он выглядит.
- Знаю. Я видел его, когда в первый раз пытался встретиться с твоим отцом.
- Тогда ты знаешь, что он согнут почти вдвое. Что-то не в порядке с позвоночником.
- Да. Мне показалось, что он похож на семерку.
- Отец нанял известного детского писателя и очень хорошего карикатуриста, и вместе они создали книгу в картинках: "Приключения мистера Кипса в поисках доллара". Он подарил мне сигнальный экземпляр. Я тогда не знала, что существует настоящий мистер Кипс, и книга показалась мне очень смешной и очень жестокой. В книге мистер Кипс все время согнут вдвое и все время находит монеты, оброненные прохожими. Книга появилась в рождественские дни, и отец устроил - понятно, за деньги, - чтобы она была броско выставлена в витринах всех книжных магазинов. Книгу поместили на такой высоте, чтобы сгорбленный мистер Кипс, проходя мимо, мог ее увидеть. Имя юриста - особенно юриста-международника, который занимается громкими уголовными делами, - не пользуется широкой известностью даже в родном городе, и, кажется, только хозяин одного книжного магазина возражал против этой затеи, опасаясь ответственности за диффамацию. Но отец обязался заплатить любой штраф. Наверно, большинству детей свойственна жестокость: книга имела шумный успех. Последовало много переизданий. Одна из газет даже стала печатать такие комиксы. Думаю, что отец заработал на этом немалые деньги, и это доставило ему изрядное удовольствие.
- А мистер Кипс?
- Он узнал об этом на первом из званых ужинов отца. Каждый нашел возле своего прибора маленький, по роскошный подарок - из золота или платины; каждый, кроме мистера Кипса: он получил большой бумажный пакет со специально переплетенным в красный сафьян экземпляром книги. Наверное, он пришел в бешенство, но перед другими гостями ему пришлось притвориться, будто это шутка, - ведь он ничего не мог поделать: отец платил ему огромное жалованье ни за что ни про что и он потерял бы его в случае ссоры. Кто знает? Быть может, он сам скупил все это множество экземпляров, и потому книга была распродана. Все это мне рассказал отец. Он считал эту историю очень забавной. "Но за что страдает бедный мистер Кипс?" - спросила я. Конечно, он не открыл мне настоящей причины. "Ну, со временем я посмеюсь над каждым из них", - ответил он. - "Тогда со временем ты потеряешь всех своих друзей", - сказала я. "Ошибаешься, - заявил он. - Все мои друзья богачи, а богачи жадны. У богачей нет гордости, они гордятся только своим состоянием. Церемониться надо с бедняками".
- Тогда мы с тобой в безопасности, - заметил я. - Мы не богачи.
- Да, но, может быть, для него мы недостаточно бедны.
Она обладала мудростью, и в этом я не мог с ней тягаться. Возможно, это была еще одна из причин, почему я ее любил.

Рис. В.Дегтярёвой
- Я пью за здоровье вас всех, - сказал доктор Фишер, поднимая рюмку. - Если вы даже откажетесь вытягивать хлопушку, вы все равно заслужили ужин, потому что помогаете мне провести последнее исследование.
- Исследование чего?
- Жадности богачей.
- Не понимаю.
- Ах, этот милый доктор Фишер! Так любит пошутить, - сказала миссис Монтгомери. - Допивайте, мистер Дин.
Все выпили. Я заметил, что они порядком опьянели; я один, сколько бы ни пил, был безнадежно обречен на тоскливую трезвость. Я себе ничего не налил. Решил больше не пить, пока не останусь дома один и не смогу упиться, если захочу, до смерти.
- Джонс не выпил за наше здоровье. Пусть. Сегодня все правила побоку. Я уже давно хочу испытать предел вашей жадности. Вы подвергались большим унижениям и терпели их ради награды, которая за этим следовала. Наш ужин с овсянкой был предпоследней пробой. Ваша жадность оказалась сильнее любого унижения, которое я мог для вас изобрести.
- Да какое же это было унижение, милый? Вы просто тешили свое необыкновенное чувство юмора. И мы получали такое же удовольствие, как и вы.
- А теперь я хочу знать, способны ли вы из жадности преодолеть даже страх, и вот я устроил то, что можно назвать ужином с бомбой.
- Это еще что за чертовщина - ужин с бомбой? - Вино сделало Дина агрессивным.
- В шестую хлопушку помещен небольшой заряд - вероятно, смертельный, - который взорвется, когда один из вас дернет за язычок. Вот почему бочка с отрубями поставлена на значительном расстоянии от нашего стола и почему хлопушки глубоко закопаны, а бочка закрыта крышкой, чтобы туда случайно не попали искры от одного из костров. Надо добавить, что бесполезно и, вероятно, даже опасно мять и прощупывать хлопушки. Во всех одинаковые металлические футляры, но только в одном из футляров то, что я называю бомбой. В остальных - чеки.
-.Он шутит, - сообщила нам миссис Монтгомери.
- Может, и шучу. Вы это выясните в конце ужина. Разве игра не стоит свеч? Смерть не наверняка вам грозит, даже если ваш выбор падет на опасную хлопушку, и я даю вам честное слово, что чеки во всех случаях там лежат. На два миллиона франков.
- Но, послушайте, если кто-нибудь умрет, - сказал Бельмон, часто моргая, - это же будет убийство.
- Ну почему же убийство? Вы все тут будете свидетелями. Нечто вроде русской рулетки. Даже не самоубийство. Мистер Кипс, я уверен, со мной согласится. Тот, кто не желает играть, пусть сейчас же выйдет из-за стола.
- Я-то уж безусловно не буду играть, - сказал мистер Кипс. Он огляделся вокруг в поисках поддержки, но ее не нашел. - И отказываюсь быть свидетелем. Будет большой скандал, доктор Фишер. Это самое меньшее, что вам грозит.
Он встал из-за стола, и когда его горбатая фигура зашагала между кострами к дому, она мне снова напомнила маленькую черную семерку. Странно было, что такой калека первый отказался от смертельного риска.
- Ваши шансы - пять к одному, - сказал ему доктор Фишер, когда он проходил мимо.
- Я никогда не играл на деньги, - сказал мистер Кипс. - Считаю это в высшей степени безнравственным.
Как ни странно, слова его, казалось, разрядили атмосферу. Дивизионный сказал: - Не вижу ничего безнравственного в азартных играх. Я лично провел в Монте-Карло много приятных недель. И как-то раз трижды подряд выиграл на девятнадцать.
- Я иногда ездил на ту сторону озера в казино Эвиана, - сказал Бельмон. - Никогда много не ставил. Но в этих делах я вовсе не пуританин.
Казалось, они совсем забыли о бомбе. Вероятно, только мы с мистером Кипсом верили, что доктор Фишер сказал правду.
- Мистер Кипс отнесся к вашим словам слишком серьезно, - сказала миссис Монтгомери. - У него нет чувства юмора.,
- А что будет с чеком мистера Кипса, - спросил Бельмон, - если его хлопушка так и останется там?
- Я разделю его на всех вас. Если только там нет бомбы. Вы вряд ли захотите, чтобы я ее делил.
- Еще по четыреста тысяч франков на каждого, - быстро подсчитал мосье Бельмон.
- Нет. Больше. Один из вас ведь вряд ли выживет.
- Выживет! - воскликнул Дин. Как видно, он был слишком пьян, чтобы взять в толк историю со смертельной хлопушкой.
- Конечно, - сказал доктор Фишер, - все может кончиться и счастливо. Если шестая хлопушка как раз и будет содержать бомбу.
- Вы что это - серьезно говорите, что в одной из ваших чертовых хлопушек есть бомба?
- Два миллиона пятьсот тысяч франков, - пробормотала миссис Монтгомери; она явно исправила цифру, названную Бельмоном, и уже в мечтах видела то, что доктор Фишер считал счастливым концом.
- Вы, Дин, я уверен, не откажетесь от этой маленькой игры. Я помню, как в "Пляжах Дюнкерка" вы отважно вызвались пойти чуть ли не на самоубийство. Вы были великолепны - во всяком случае, режиссер это великолепно поставил. И вам чуть было не присудили "Оскара", не правда ли? "Я пойду, сэр, если я могу пойти один". Это была замечательная реплика, я ее навсегда запомнил. Кто ее написал?
- Я написал ее сам. Не сценарист и не режиссер. Она пришла мне в голову вдруг, на съемке.
- Поздравляю, мой мальчик. Ну а теперь вот вам прекрасный случай пойти одному к бочке с отрубями.

Я никак не ожидал, что Дин пойдет. Он поднялся, допил свой портвейн, и я решил, что он последует за мистером Кипсом. Но, может быть, спьяну ему действительно показалось, что он снова на съемочной площадке, в воображаемом Дюнкерке. Он дотронулся до головы, словно поправляя несуществующий берет, однако, пока он вживался в старую роль, миссис Монтгомери не зевала. Она вышла из-за стола и с криком: "Дам пропускают вперед!" - побежала к бочке с отрубями, рывком скинула крышку и окунула руку в отруби. Наверное, она вычислила, что сейчас у нее наилучшие шансы для счастливого исхода.
Мысли Бельмона, как видно, шли в том же направлении, потому что он запротестовал: - Надо было кинуть жребий, чья очередь.
Миссис Монтгомери нашла хлопушку и дернула за язычок. Послышался легкий треск, и небольшой металлический цилиндр выпал в снег. Вытащив оттуда свернутую трубочкой бумажку, она взвизгнула.
- Что случилось? - спросил доктор Фишер.
- Ничего не случилось, мой дружок. Все просто роскошно! Швейцарский кредитный банк, Берн. Два миллиона франков. - Она кинулась назад, к столу. - Дайте мне кто-нибудь ручку. Я хочу вписать мое имя. Он может потеряться.
- Я бы вам советовал не вписывать ваше имя, пока мы хорошенько все не обсудим, - сказал Бельмон, но она осталась глуха к его словам.

Дивизионный поглядел на меня грустным взглядом спаниеля, который пытается внушить хозяину, чтобы тот произнес магическое слово: "Гуляй!" Я сказал:
- Я первый вытащил хлопушку. По-моему, вы должны разрешить мне первому и дернуть.
- Конечно, конечно, - сказал он. - Это ваше право. Я смотрел на него, пока он не дошел до безопасного места возле стола, неся свою хлопушку. Без левой руки мне не так-то легко было дернуть язычок. Замешкавшись, я увидел, что Дивизионный следит за мной - следит, как мне казалось, с надеждой. Может быть, он молился - в конце концов, я же видел его на ночной мессе, вероятно, он верующий, вероятно, он говорил богу: "Прошу тебя, добрый боженька, взорви его!" Я бы, наверно, молился почти о том же: "Пусть это будет конец", если бы верил, но разве у меня не было хотя бы полуверы, иначе почему же, пока я держал эту хлопушку в руке, я чувствовал близость Анны-Луизы? Анна-Луиза была мертва. Она могла еще где-то существовать, если существует бог. Я взял торчавший язычок и потянул за другой край хлопушки. Послышался слабый щелчок, и я почувствовал, как Анна-Луиза выдернула у меня свою руку и пошла между кострами к озеру, чтобы умереть во второй раз.
- Ну вот, Дивизионный, - сказал доктор Фишер, - шансы теперь равные.
Я никогда еще не испытывал такой ненависти к Фишеру, как в эту минуту. Он дразнил нас обоих. Он издевался над моим разочарованием и издевался над страхом Дивизионного.
- Наконец-то вы стоите под огнем противника, Дивизионный. Разве не об этом вы мечтали все долгие годы нашего швейцарского нейтралитета?
Глядя на мертвую, бесполезную хлопушку у себя с руке, я услышал печальный голос командира дивизии:
- Я тогда был молодым. А теперь я стар.
- Но там же два миллиона франков. Я знаю вас давно и знаю, как вы цените деньги. Вы женились на деньгах - вот уж нельзя сказать, чтобы вы прельстились красотой, но, даже когда ваша жена умерла и оставила вам все, что у нее было, вам этого показалось мало, не то вы не стали бы приходить на мои званые ужины. Вот ваш шанс. Два миллиона франков, которые вы можете выиграть. Два миллиона франков за небольшое проявление храбрости. Военной отваги. Под огнем противника, Дивизионный.

Я посмотрел на стол в другом конце лужайки и увидел, что старик вот-вот заплачет. Я сунул руку в бочонок с отрубями и вытащил последнюю хлопушку - хлопушку, предназначенную для Кипса. Я снова потянул за язычок зубами, и снова раздался легкий щелчок - не громче, чем чирканье спички.
- Ну какой же вы дурак, Джонс, - сказал доктор Фишер. - Чего торопитесь? Весь вечер раздражали меня одним вашим присутствием. Да, вы не такой, как другие. Не вписываетесь в общую картину. И никому вы не помогали. Ничего не смогли доказать. Деньги вас не прельщают. Вы жадно хотите смерти. А такая жадность меня не интересует.
Дивизионный сказал: - Но ведь осталась только одна - моя хлопушка.
- Да, Дивизионный, верно, теперь ваш черед. Не отвертитесь. Придется играть до конца. Встаньте. Отойдите на безопасное расстояние. Я не Джонс и не хочу умирать.
Но старик не двинулся с места.
- Я не могу вас расстрелять за трусость, проявленную перед лицом врага, по обещаю, что эту историю узнает вся Женева.
Я взял два чека из двух цилиндров и подошел с ними к столу. Один чек я швырнул Фишеру.
- Вот доля мистера Кипса, можете разделить ее между остальными.
- Л другой оставляете себе?
- Да.
Он улыбнулся мне своей опасной улыбочкой.
- А знаете, Джонс, у меня есть надежда, что в конце концов и вы не испортите общей картины. Садитесь и выпейте еще рюмочку, пока Дивизионный соберется с духом. Вы теперь человек вполне зажиточный. Относительно. С вашей точки зрения. Заберите завтра деньги из банка, припрячьте их хорошенько, и я уверен, что скоро и у вас появятся те же чувства, что и у остальных. Я могу даже снова устраивать свои ужины, хотя бы для того, чтобы посмотреть, как развивается у вас жадность. Миссис Монтго-мерп, Бельмон, Кипе и Дин - все они, в общем, были такими же и тогда, когда я с ними познакомился. Но вас я таким создал. Совсем как бог создал Адама. Дивизионный, время ваше истекло. Не заставляйте нас больше ждать. Ужин окончен, костры догорают, становится холодно, и Альберту пора убирать со стола.

 

Дурацкий, немощный щелчок и последовавшая за ним тишина показали, что я кругом был обманут. Доктор Фишер украл у меня смерть и унизил Дивизионного; он доказал, что его богатые друзья действительно одержимы жадностью, а теперь сидит за столом и смеется над нами обоими. Да, этот последний ужин кончился для него удачно.
На таком расстоянии я не мог слышать его смеха. А услышал я скрип шагов, приближавшихся по берегу. Человек, увидев меня, внезапно остановился - все, что я мог различить, был черный костюм на фоне белого снега. Я спросил:
- Кто вы?
- Ах, да это мистер Джонс, - произнес чей-то голос. - Конечно же, это мистер Джонс.
- Да.
- Вы не помните меня? Я Стайнер.
- Как вы сюда попали?
- Больше не мог вынести.
- Вынести чего?
- Того, что он с ней сделал.
В ту минуту мои мысли были поглощены Анной-Луизой, и я не понял, о чем он говорит. Потом я сказал:
- Теперь вы уже ничего не можете поделать.
- Я слышал про вашу жену, - сказал он. - Мне очень жаль. Она была так похожа на Анну. Когда я узнал, что она умерла, это было совсем как если бы Анна умерла снова. Вы уж меня простите. Я так нескладно выражаюсь.
- Нет. Я понимаю, что вы почувствовали.
- А где он?
- Если вы говорите о докторе Фишере, то он сыграл свою лучшую и последнюю шутку и, как я себе представляю, хихикает там наверху.
- Я должен его увидеть.
- Зачем?
- Когда я лежал в больнице, у меня было время подумать. Лицо вашей жены заставило меня задуматься. Когда я увидел ее там, в магазине, будто ожила Анна. Я слишком многое принимал как должное... у него ведь была такая сила... он изобрел пасту "Букет Зуболюба"... он был всемогущ, почти как бог... мог лишить меня работы... мог даже отнять Моцарта. Когда она умерла, я больше не хотел слушать Моцарта. Поймите, прошу вас, ради нее. Мы никогда не были по-настоящему любовниками, но он и невинность умел превратить в грязь. А теперь я хочу подойти к нему очень близко и плюнуть в лицо этому всемогущему богу.
- Поздновато для этого, не правда ли?
- Плюнуть во всемогущего никогда не поздно. Он пребывает во веки веков, аминь. И он сотворил нас такими, какие мы есть.
- Он, возможно, и да, а вот доктор Фишер - нет.
- Он сделал меня таким, каким я стал.

- Что ж, - сказал я; мне мешал этот человек, нарушивший мое одиночество, - ступайте туда и плюйте. Много это вам даст.
Он посмотрел вверх, туда, где простиралась лужайка, которая теперь едва была видна в гаснущем свете костров, но оказалось, что мосье Стайнеру не придется шагать вверх по склону в поисках доктора Фишера, потому что доктор Фишер шагал вниз, к нам, шагал медленно, с трудом, следя за тем, куда ступает, - ноги его то и дело скользили по ледяной тропке.
- Вот он идет, - сказал я, - поэтому запаситесь слюной для плевка.
Мы стояли, ожидая его, и, казалось, время тянулось бесконечно, пока он к нам подошел. Он остановился в нескольких шагах от нас и сказал мне:
- Я не знал, что вы тут. Думал, вы уже ушли. Они все ушли. И Дивизионный ушел.
- Взяв свой чек?
- Конечно. Взяв свой чек. - Он стал вглядываться сквозь темноту в моего собеседника. - Вы не один? Кто этот человек?
- Его фамилия Стайнер.
- Стайнер? - Я никогда еще не видел доктора Фишера в растерянности. Словно он оставил половину своего рассудка там, за столом. Он, казалось, ждал, чтобы я помог ему, но я этого не сделал. - Кто он, этот Стайнер? Что он тут делает? - У него был такой вид, будто он уже давно ищет то, что куда-то задевал, как человек, который переворачивает вверх дном набитый ящик в поисках паспорта или чековой книжки.
- Я знал вашу жену, - сказал Стайнер. - Вы заставили мистера Кипса меня уволить. Вы погубили жизнь нас обоих.
Мы все трое продолжали стоять молча, в темноте, на снегу. Мы все словно чего-то ждали, но никто из нас не знал, что это будет: издевка, удар или просто уход. Это была та минута, когда мистеру Стайнеру полагалось бы себя проявить, но он этого не сделал. Быть может, он знал, что его плевок так далеко не долетит.
Наконец я произнес: - Ваш ужин был необычайно удачным.
- Да?
- Вам удалось унизить нас всех. А что еще вы намерены совершить?
- Не знаю.
У меня снова возникло ощущение, что он ждет, чтобы я помог ему. Он произнес: - Вот вы только что сказали...
Невероятно, но великий доктор Фишер из Женевы ждал, чтобы Альфред Джонс помог ему вспомнить... но что?
- Как вы, должно быть, смеялись, когда я покупал последнюю хлопушку, а вы знали, что получу я только негромкое пуканье, когда ее дерну.
Он сказал: - Вас я не хотел унизить.
- Значит, это была непредвиденная прибыль, а?
- В мои намерения это не входило, - сказал он. - Вы не из их числа. - И он скороговоркой произнес их имена, словно делал перекличку своим жабам: - Кипс, Дин, миссис Монтгомери, Дивизионный, Бельмон и еще те двое, что умерли.
Мистер Стайнер сказал: - Вы убили вашу жену.
- Я ее не убивал.
- Она умерла потому, что не хотела жить. Без любви.
- Любви? Я не читаю романов, Стайнер.
- Но вы же любите ваши деньги, верно?
- Нет. Джонс подтвердит, что сегодня я большую их часть роздал.
- А для чего вы теперь будете жить, Фишер? - спросил я. - Не думаю, чтобы кто-нибудь из ваших друзей к вам снова пришел.
Доктор Фишер сказал: - А вы уверены, что я хочу жить? Вот вы хотите жить? На это было что-то не похоже, когда вы брали хлопушки. А вот этот - как его? - Стайнер хочет жить? Да, может, оба вы и хотите. Может, когда дело доходит до дела, и у меня есть желание жить. Не то зачем бы я здесь стоял?
- Что ж, сегодня вечером вы позабавились, - сказал я.
- Да. Это все же было лучше, чем ничего. Ничто - вещь довольно страшная, Джонс.
- Странную же вы избрали месть, - сказал я.
- Какую месть?
- Только потому, что вас презирала одна женщина, вы стали презирать весь мир.
- Она меня не презирала. Возможно, она меня ненавидела. Никому никогда не удастся меня презирать, Джонс.
- Кроме вас самого.
- Да... Помню, вы это уже говорили.
- Это ведь правда, не так ли?
Он сказал: - Этой болезнью я заболел, когда вы вошли в мою жизнь, Стайнер. Мне следовало бы приказать Кипсу удвоить вам жалованье и подарить Анне все пластинки Моцарта, которые она хотела. Я мог купить и ее, и вас так же, как купил всех остальных - кроме вас, Джонс. Сейчас уже слишком поздно вас покупать. Который час?
- После полуночи, - сказал я.
- Пора спать.
Он минуту постоял, раздумывая, а потом пошел, но не по направлению к дому. Он медленно шел по лужайке вдоль озера, пока не пропал из виду, и его шагов не стало слышно в этом снеговом молчании. Даже озеро не нарушало тишины, волны не лизали берег у наших ног.
- Бедняга, - сказал Стайнер.
- Вы слишком великодушны, мосье Стайнер. Я еще ни к кому в жизни не испытывал такой ненависти.
- Вы его ненавидите, и я, пожалуй, ненавижу его тоже. Но ненависть - это не такая уж важная штука. Ненависть не заразна. Она не распространяется. Можно ненавидеть человека - и точка. Но вот когда вы начинаете презирать, как доктор Фишер, вы кончаете тем, что презираете весь мир.
- Жаль, что вы не выполнили своего намерения и не плюнули ему в лицо.
- Не мог. Видите ли... когда дело к этому подошло... мне его стало жаль.
Как бы я хотел, чтобы Фишер был рядом и слышал, что его жалеет мистер Стайнер.
- Очень холодно тут стоять, - сказал я, - так можно насмерть простудиться... - Но, подумал я, разве как раз этого я и не хочу? Если постоять здесь достаточно долго... Резкий звук прервал мою мысль на середине.
- Что это? - спросил Стайнер. - Выхлоп автомобиля?
- Мы слишком далеко от шоссе, чтобы его услышать.
Нам пришлось пройти всего шагов сто, и мы наткнулись на тело доктора Фишера. Револьвер, который он, по-видимому, носил в кармане, валялся возле его головы. Снег уже впитывал кровь. Я протянул руку, чтобы взять револьвер - он может теперь послужить и мне, подумал я, - но Стайнер меня удержал.
- Оставьте это для полиции, - сказал он. Я посмотрел на мертвое тело - в нем теперь было не больше величия, чем в дохлой собаке. И этот хлам я когда-то мысленно сравнивал с Иеговой и Сатаной...

Наверх
Доктор Фишер из Женевы или ужин с бомбой
Хрестоматия. Часть 2.