Хулио Кортасар

Хулио Кортасар (1914-1984) - аргентинский поэт, прозаик, новеллист, творчество которого не подчиняется однозначности интерпретаций. Художнические поиски Кортасара прорастают на границе экзистенциализма, философских, эстетических обобщений Борхеса и литературной системы, ориентированной на мистику и психологизм. По признанию Кортасара, фантастические элементы его произведений - это своеобразная форма внутренней эмиграции от диктатуры, от "перонистского кошмара". Начинает Кортасар как поэт, в 1938 году выходит сборник сонетов "Присутствие", в 1949 году он публикует драматическую поэму в прозе "Короли". Ему принадлежат романы "Выигрыши" (1960), "Игра в классики" (1963), "62. Модель для сборки" (1968), "Последний раунд" (1969), "Книга Мануэля" (1974). Он издает сборники рассказов "Зверинец" (1951), "Секретное оружие" (1959), "Преследователь" (1959), "Все огни - огонь" (1966), "Шаги по следам" (1974), "Восьмигранник" (1974), "Кто-то, кто рядом с нами" (1977).
Для Кортасара весьма насущной была задача соединения концептов аргентинского национального сознания с европейской интеллектуализацией, потому что это позволяло включить аргентинца в мировую культуру, преодолеть некое местничество, не теряя при этом самоидентификации нации. В отличие от отстраненно-холодных, элегантных в своей лаконичности построений Борхеса, Кортасара более всего интересовал человек, со всеми его бедами, поражениями, мировоззренческими и этическими убеждениями. Как и романтики XIX века, и модернисты начала ХХ столетия, Кортасар высоко ценит процесс творчества, когда писатель силой своего таланта преобразовывает реальность. Мощь индивидуального сознания, творящего новый мир, позволяет героям Кортасара выдержать натиск абсурдной реальности.
Герой романа "Игра к классики" Орасио Оливейра принципиально выбирает позицию несогласия с "Великой привычкой", то есть с западным устройством жизни. Непрерывный жизненный карнавал, который он устраивает для себя, позволяет ему уйти из системы, которую он не приемлет. Поступки Оливейра не всегда соответствуют нравственному императиву, потому что избранный им принцип игры предполагает отсутствие обязательств перед друзьями или любимой. Однако постоянно жить в некоем состоянии ухода практически невозможно, а Орасио подспудно ждет, что его личные проблемы будут решены извне. Парадокс ситуации заключается в том, что герой, эпатируя общество и в то же время не желая его изменять, пытается найти антитезу прагматической западной философии бытия.
С точки зрения Кортасара, житие в других, не сугубо европейских правилах игры, которые выдвигаются постоянно обновляющимся мироустройством, не только может, но и заставляет рефлектирующую личность действовать. Именно такие обстоятельства, ситуации дежавю, подталкивающие героя к реализации скрытых качеств души, вынуждающие принимать непростые, а иногда грозящие гибелью решения, создаются автором в игровом пространстве его прозы.


 

Хулио Кортасар

Конец пути

Шеридану Лефаню, в память об одних домах.
Антоны Тиуле, в память об одних столах.

Она остановилась здесь, скорее всего, потому, что солнце было уже в зените, и на смену привычному удовольствию от утренней езды пришли жажда и сонливость. Для Дианы этот городок с невыразительным названием был всего лить еще одной точкой на карте провинции, далеко от города, где ей предстоит провести ночь; площадь, защищенная от знойного шоссе пышными кронами платанов, открывалась, как круглая скобка, и Диана въехала на середину, облегченно вздохнула и поставила машину у кафе, столики которого виднелись под деревьями.
Официант принес ей анисовую водку со льдом и спросил, будет ли сеньора обедать - впрочем, торопиться некуда; кафе закрывается только в два. Диана сказала, что прогуляется по городу и вернется. "Смотреть здесь особенно нечего", - возразил официант. Она ответила бы, что не стремится что-либо увидеть, но вместо этого попросила маслин и порывисто осушила высокий стакан, переливающийся всеми цветами радуги. Прохладная тень ласкала кожу; несколько посетителей играли в карты, двое мальчишек возились с собакой, какая-то старуха сидела в газетном киоске - все это существовало будто вне времени, расплывалось в летнем мареве. "Вне времени", - подумала Диана, когда взгляд ее упал на одного из игроков: он долго и неподвижно держал в руке карту, прежде чем бросить ее на стол с победным щелчком. Сама она давно уже разучилась продлевать всякий прекрасный миг, ощущать, как минута растягивается, словно по волшебству, так что проживаешь се с начала до конца; когда- то ей это удавалось и помогало удержаться в уносящемся времени. "Удивительно, - подумала Диана, наблюдая за растянувшейся на земле собакой, которая задыхалась от жары, - что иногда не живешь, а лишь приемлешь жизнь; даже то, что ничего не приемлешь, уходишь едва ли не раньше, чем придешь, убиваешь все, что пока не может убить тебя". Она не вынимала сигарету изо рта, хотя знала, что в конце концов обожжет себе губы; надо бы бросить ее и раздавить - так поступила она с прожитыми годами, когда было потеряно все, что наполняет жизнь смыслом; все, кроме сигарет, удобной чековой книжки и быстрого автомобиля. "Потеряно, - повторила она, есть такая красивая мелодия у Дюка Эллингтона, а я и не помню ее, все дважды потеряно, девушка, да и сама девушка пропала; когда тебе сорок, можно лишь плакать, потому что все слова уже сказаны".
Почувствовав себя полной дурой, Диана решила, что пора расплатиться с официантом и пойти погулять по городку, навстречу событиям, которые произойдут независимо от ее желаний и грез. Казалось, не она смотрит на предметы, а они сами разглядывают ее: вот ничем не примечательная антикварная лавка, вот ветхий фасад картинной галереи. Афиши сообщали о персональной выставке неизвестного ей художника с замысловатой фамилией. Диана купила билет и вошла в первый зал скромного здания с анфиладой комнат - было заметно, что местным властям стоило большого труда превратить этот дом в музей. Ей дали брошюру, содержавшую общие сведения о творчестве художника, связанном, в основном, с этим городом, выдержки из критических статей со стандартными похвалами; она положила ее на зеркальный столик и стала разглядывать картины; в первое мгновение Диана решила, что это фотографии, хотя поражал их размер - никогда раньше ей не приходилось видеть цветных фотографий, увеличенных во столько раз. Не сразу поняла она, что это все-таки картины с дотошно выписанными мелочами, и Диана заинтересовалась не на шутку, теперь казалось, будто они срисованы с фотографий, нечто среднее; и хотя света в залах было достаточно, она долго не могла разобрать, что это - копии с фотографий или плод реалистического наваждения, уводящего художника за грань здравого смысла.

В первом зале висело четыре или пять картин, изображавших стол, пустой или полупустой, ярко освещенный резким солнечным светом. Иногда рядом стоял стул, но чаще стол дополняла лишь вытянутая тень на полу, полосатом от бокового света. Во втором зале Диана увидела нечто новое: на одной из картин был изображен мужской силуэт, и эта фигура объединяла интерьер комнат с дверью, распахнутой в нечетко, выписанный сад; человек был изображен со спины, он удалялся от неизменного стола на переднем плане, оказавшегося точно посередине между Дианой и персонажем картины. Без сомнения, на всех этих полотнах был запечатлен один и тот же дом, теперь к нему прибавилась еще длинная зеленоватая веранда с той, другой картины, где мужчина, повернувшись спиной, смотрел на дверной проем в глубине. Странно, но пустые столы были изображены куда отчетливее, чем этот человек; похоже было, что он забрел сюда случайно и без особой цели прогуливается по большому заброшенному дому. Кругом стояла тишина, не только потому что Диана была, наверное, единственным посетителем маленького музея; от этих холстов веяло одиночеством, и темный мужской силуэт придавал ему еще большую безысходность. "Дело в свое, - подумала Диана, - в свете, плотном, как материя, который давит на предметы". Краски тоже были полны тишиной; глубокий черный фон, резкие контрасты придавали теням выпуклость, они напоминали траурные покрывала, полотнища катафалка.
Войдя во второй зал, Диана удивилась тому, что помимо новой серии картин с пустыми столами и человеком, по-прежнему стоявшим спиной к зрителю, были и полотна, изображавшие то одинокий телефон, то несколько фигур. Конечно, она смотрела и на них, но словно не видела - это повторение пустых столов было столь навязчивым, что остальные картины превращались, по сути, в обрамление, будто они украшали стены в нарисованном доме, а не в музее. Диана с удовольствием открыла, что легко поддается гипнозу, испытывала сонную негу, увлекаемая фантазиями, невесомыми духами полуденного зноя. Вспомнив, что не все разглядела на одной из картин, Диана вернулась в первый зал; и в самом деле, на столе, который вначале показался ей пустым, стоял кувшин с кисточками. Пустой же стол был изображен на холсте напротив, и Диана остановилась, чтобы получше разглядеть фон картины - открытую дверь, за которой угадывалась следующая комната, часть камина или еще одна дверь. С каждым мигом становилось яснее, что все эти комнаты находятся в одном и том же доме, нечто вроде гипертрофированного автопортрета, с которого сам художник скромно удалился, кроме, разве, тех полотен, где он был изображен в виде черного силуэта (однажды - в длинном плаще) всегда спиной к посетителю, к чужаку, заплатившему за вторжение, за то, чтобы, в свою очередь, проникнуть в дом и пройтись по пустынным комнатам. Диана опять прошла второй зал и приблизилась к закрытой двери., ведущей в третий. Любезный и чуть смущенный голос заставил ее оглянуться: служитель в форме - бедняга, в такую жару! - предупреждал, что музей закрывается с двенадцати до половины четвертого.
- А что, много еще осталось? - спросила Диана, внезапно почувствовав рябь в глазах и пресыщение, неизбежные в больших музеях.
- Последний зал, сеньорита. Там всего одна картина, говорят, художник пожелал, чтобы она висела отдельно. Хотите посмотреть ее перед уходом? Я подожду.
Отказываться было чрезвычайно глупо, Диана понимала это. когда произнесла "нет", и обоим вспомнилась шутка насчет обеда, который может остыть, коли не придешь вовремя. "Не покупайте билет, если надумаете вернуться, - сказал ей служитель, - я вас запомнил". На улице, ослепленная полуденным солнцем, Диана размышляла, как чертовски нелепо сначала так заинтересоваться гиперреалистическим или бог еще знает каким творчеством этого художника, а потом не посмотреть последнюю картину, возможно, самую лучшую. Впрочем, если художнику понадобилось выделить ее, значит, есть в ней нечто особенное - иная манера, быть может, или просто она написана в другой период: зачем же рвать нить образов, которая тянулась в ней, создавая единое целое, некое замкнутое пространство, куда Диана теперь проникла. Лучше уж вообще не заходить в последний зал и не уподобляться добросовестным туристам, одержимым идеей осмотреть в музеях все до конца.
Еще издали Диана увидела знакомое кафе на площади и подумала, что пора обедать; и хотя она не была голодна, так повелось во время их путешествий с Орландо; для Орландо полдень был переломным часом, церемония обеда позволяла по всем правилам перейти от утра к вечеру, и Орландо, конечно же. не стал бы продолжать прогулку, если кафе находилось в двух шагах. Но есть ей не хотелось, а думать об Орландо было с каждым разом все менее болезненно; и в том, что она уходила от кафе все дальше и дальше, не было вызова или нарушения ритуала. Она могла уже вспоминать о многом и чувствовать себя при этим совершенно независимой, идти куда глаза глядят и вызывать в памяти далекие видения одного лета, проведенного с Орландо в горах, пустынного пляжа, где солнце, такое же жаркое, как сегодня, нещадно жгло плечи и затылок; самого Орландо на этом пляже, овеваемом соленым ветром; между тем Диана все больше углублялась в безымянные и безлюдные улочки, почти касаясь стен из серого камня, рассеянно глядя на какую-нибудь случайно приоткрытую дверь, за которой угадывались внутренний дворик, колодцы с прохладной водой, глицинии и коты, спящие на песке. И вновь кажется, что не она идет по городку, а городок проходит сквозь нее, будто брусчатая мостовая скользит вниз, как эскалатор; Диана стоит на этой движущейся лепте, а все вокруг струится и исчезает позади, будь то жизнь или незнакомый город. Теперь навстречу плыла маленькая площадь с двумя убогими скамейками, за ней - еще одна улочка, ведущая к смежным полям, садам, обнесенным не очень прочными заборами, - это было особое- полуденное одиночество, которое жестоко убивает тени, останавливает время. В запущенном саду не было деревьев, и ничто не мешало видеть распахнутую дверь старого дома. Не веря своим глазам, но и не удивляясь, Диана различила в полумраке галерею, точно такую же, как на одной из картин в музее; ей почудилось, будто она вошла в картину с другой стороны, со стороны сада, вместо того чтобы оставаться просто зрителем. Если и было в этом что-то странное, то лишь то, что открытие нисколько не поразило ее. Диана уверенно приникла в сад и подошла к двойной двери - почему бы и нет, в конце концов она уже купила билет, и здесь не было никого, кто помешал бы ей идти по саду, войти в распахнутую дверь, пересечь коридор, ведущий в первую пустую комнату, через окно которой бил резкий желтый свет и растекался по боковой стене, обрисовывая пустой стол и единственный стул.
Диана не почувствовала ни страха, ни удивления, ни желания думать о потусторонних силах: нужно ли унижаться, строить предположения, искать ответа, когда слева уже открывается другая дверь, и в комнате с высоким камином неизменный стол отбрасывает такую длинную, подробнейшую тень, что кажется - их два. Диана равнодушно оглядела маленькую белую скатерть и три стакана на ней,- повторения становились однообразными, яркий свет разрезал полумрак. Новой деталью была только дверь в глубине, запертая, а не приоткрытая, как первые две, и это неожиданно затрудняло продвижение, до сих пор столь удачное. Диана слегка замедлила шаг и подумала, что дверь закрыта, потому что она не вошла в последний зал музея, и если она заглянет за эту дверь, то словно вернется туда и завершит осмотр. В конце концов, все чересчур геометрично, невероятно, но в то же время закономерно, так что бояться или удивляться чему-либо в этом доме было так же неуместно, как свистеть или спрашивать, если ли тут кто-нибудь.
Исключения не могло быть и здесь, хотя комната казалась запертой; дверь легко поддалась, и Диана нашла за ней то же, что и везде: струю желтого света, которая разбивалась о стену, стол, казавшийся еще более голым, чем другие, с вытянутой гротескной тенью, будто кто-то резко сорвал с него черную скатерть и швырнул на пол; а почему бы не взглянуть на этот стол иначе и не увидеть в нем застывшего на четырех лапах зверя, с которого только что содрали шкуру - вот она лежит теперь рядом чернеющим пятном. Достаточно было взглянуть на стены, чтобы узнать все ту же пустынную декорацию, только на этот раз не было двери, ведущей в следующие комнаты. Диана не сразу заметила стул подле стола, но теперь присоединила его к привычной цепочке столов и стульев во стольких похожих комнатах. Она чуть разочарованно подошла к столу, села и закурила, забавляясь дымом, который вился в полосе света, рисуя сам себя, будто хотел бросить вызов царству пустоты во всех комнатах, так же как и короткий смешок где-то за спиной у Дианы, на миг оборвавший тишину, ведь это - всего лишь птичий писк в саду или треск сухих веток, незачем заглядывать в предпоследнюю комнату, где три стакана отбрасывают на стену слабые тени, незачем торопиться, убегать - не теряя головы, но и не оборачиваясь.
Мальчуган на улице спросил у нее, который час, и Диана подумала, что если она хочет обедать, то нужно поторопиться; но официант словно уже ждал ее под платанами и приветливо помахал рукой, показывая самое прохладное место. Она не была голодна, но в ее жизни было принято обедать в определенный час или по тому, что Орландо приучил ее есть в эту пору, или надо было чем-то заполнять время. Диана заказала всего одно блюдо и белое вино; ждать пришлось слишком долго для столь безлюдного места; и еще до того, как она выпила кофе и расплатилась за обед, она уже знала, что вернется в музей; что-то темное в ней требовало перепроверить то, что нужно бы принять не вникая, не любопытствуя, и если не вернешься туда, пожалеешь в конце пути, когда все станет таким, как прежде: музеи, отели и воспоминания, и хотя она вряд ли проникнет во все до конца, рассудок се успокоится, расслабится - как собака после сытной еды, - едва лишь убедится, что законы симметрии не нарушены, потому что картина, вывешенная в последнем зале музея, изображает, конечно же, последнюю комнату в доме, да и все остальное расположится по порядку, если она расспросит служителя, чтобы заполнить пустые места; в конце концов множество художников в точности копировало свои модели, - сколько столов этого бренного мира попали на холсты Лувра или музея "Метрополитен", навечно запечатлев свои прообразы, которые давно уже превратились в прах.
Диана неторопливо прошла первые два зала (во втором была пара, говорившая между собой очень тихо, хотя за минуту до этого в музее кроме них никого не было). Диана задержалась у двух или трех картин, и впервые свет вошел в нее, заставив поверить в то. во что не захотела поверить в одиноком доме. Она увидела, что пара направляется к выходу, и дождалась, пока останется одна, прежде чем подойти к двери, ведущей в последний зал. Картина висела на левой стене, надо было встать на середину зала, чтобы как следует разглядеть стол и стул, на котором сидела женщина. Так же, как и стоящий спиной человек на тех полотнах, женщина была одета в черное. Но ее лицо было повернуто на три четверти, каштановые волосы падали на плечо, скрытое в темноте. Эта женщина мало чем выделялась на фоне остальных произведений, она вписывалась в эту живопись, как и мужчина, была еще одним звеном той же цепи, еще одной фигурой в пределах единой эстетической воли. И все же было что-то, быть может, объяснявшее, почему в последнем зале нет других картин; за внешним сходством скрывалось нечто иное, Диана все отчетливее понимала, что пол персонажей - не главное, что отличает их друг от друга; поза женщины - левая рука свисает вдоль тела, туловище слегка наклонено, и вся тяжесть как бы перенеслась на невидимый локоть, опиравшийся о стол, - говорила Диане о другом, создавала ощущение одиночества, большего, чем просто задумчивость или забытье. Эта женщина была мертва: вот почему рука ее свисает и спадают волосы, а загадочная неподвижность гораздо безысходнее неподвижности предметов и людей на других картинах; здесь смерть была вершиной тишины, одиночества дома и его обитателей, каждого стола, каждой тени и галереи.
Диана не заметила, как очутилась на улице, затем на площади, села, наконец, в машину и выехала на кипящее от жары шоссе. Она сразу развила большую скорость, затем постепенно замедлила ход и начала размышлять обо всем увиденном, лишь когда почувствовала, что сигарета обожгла ей губы, - зачем думать, когда в машине осталось столько кассет с музыкой, которую Орландо любил и забыл, она время от времени слушала ее, ведь лучше мучиться от нахлынувших воспоминаний, чем от одиночества, от пустого сиденья рядом. До города был час езды - для нее все на свете было удалено на часы или на века, будь то забвение или горячая ванна, которую она примет в отеле, виски в баре или вечерняя газета. Все симметрично, как всегда в ее жизни, каждый новый этап как бы отражение предыдущего, и вместе с сегодняшним отелем число всех ее отелей станет четным, а может, этот новый отель откроет нечет, который завершится только в конце следующего отрезка пути; так же будет с кроватями и с бензоколонками, с соборами и с неделями. То же самое должно было произойти и в музее, где навязчиво повторялись предмет за предметом, стол за столом - и вдруг нить порвалась; последняя картина была тем исключением, из-за которого вся эта совершенная гармония, вышедшая уже за пределы и разума, и бреда, распалась вмиг. Конечно, Диана ошиблась в самом начале -- нельзя было искать здравый смысл, какую-либо закономерность в том, что было явным безумием, дурацкой страстью к повторам, и все же хотелось до тошноты, чтобы увиденное расположилось симметрично, к ней вернулась бы способность логически мыслить, и наваждение это заняло бы, наконец, подобающее место в ее жизни, войдя в другие симметричные повторения, в другие отрезки ее нуги. Но так не получалось, что-то ускользнуло от Дианы там, и нельзя было смириться с этим и двигаться дальше, все ее тело рвалось назад, как бы сопротивляясь машине, и если что-то и надо было сделать, так это вернуться и, призвав на помощь рассудок, убедиться, что то была лишь прихоть воображения, что никакого дома на самом деле не было, а если он и был, то в музее висели лишь абстрактные рисунки или исторические картины, которых она не заметила. Сбежать - значило обмануть себя, принять неприемлемое, с опозданием вырваться за пределы той единственной жизни, которую можно себе вообразить, выменять ее на каждодневный восход солнца и сводку новостей по радио. Диана увидела справа пустой островок безопасности, развернулась и помчалась по шоссе, пока на окраине городка не показались первые усадьбы. Она миновала площадь, вспомнила, что если повернуть налево, можно будет поставить машину, прошла пешком по безлюдной улочке, услышала, как поют цикады на вершине платана, вот и заброшенный сад, входная дверь по-прежнему открыта
Зачем задерживаться в двух первых комнатах. где косой свет все так же ярок, проверять, на месте ли столы, не сама ли она закрыла дверь последней комнаты, когда уходила. Диана знала, что стоит лишь толкнуть ее, войти без труда и увидеть прямо перед собой стол со стулом. Снова сесть, чтобы выкурить сигарету (тяжелая кучка пепла от предыдущей скопилась на краю стола; окурок она, наверное, бросила на улице), облокотиться с краю, чтобы спрятаться от бьющего из окна света. Диана достала из сумочки зажигалку и посмотрела на первое колечко дыма, свернувшееся в струе света. Если тот легкий смешок и был птичьим чириканьем, то теперь снаружи не пела ни одна птица. Но у Дианы оставалось еще много сигарет, она могла опереться о стол и смотреть перед собой до тех пор, пока взгляд ее не затеряется в темноте дальней стены. Конечно, она могла в любую минуту уйти, но могла и остаться: интересно будет проследить за тем, как солнечный луч поползет по стене, все больше и больше вытягивая тень от ее тела, стола и стула, или останется таким же недвижным, ничего не изменяя, застынет, как все вокруг: как она сама и как висящий в воздухе дым.

Наверх
Конец пути
Хрестоматия. Часть 2.