Жан-Франсуа Лиотар, Жан Бодрийар

Жан-Франсуа Лиотар (род. в 1924) одним из первых заговорил о том, что в ХХ веке человек иначе рассматривает свое время и себя в нем: он не только делит историю на "эпохи", но и ощущает парадоксальность времени, когда наше представление о времени не охватывает всех его сторон. Размытость границ между реальностью и ее отражением, представленным в тексте, характеризует "постсовременное состояние", именно так Лиотар в книге "Постсовременное состояние" (1979) определяет последнюю треть столетия.
Дробность направлений, течений, школ в литературе, архитектуре, живописи, философии ХХ столетия продуцирует частое употребление для характеристики возникающих явлений приставок "пост", "нео", "гипер", "анти", что указывает на переплетение старого и нового, на обновление традиции, когда необходимость поддерживающего кода, имманентно присущего искусству, потенциально признается всеми.
Для Лиотара постмодернизм - это не игровое, ироничное цитирование, не эклектика и не центон, а "эстетика возвышенного", обращенная к современности и, что несомненно очень важно, несущая ответственность за эту современность. Предшествующие этапы развития культуры и цивилизации должны быть, как считает Лиотар, тщательно проанализированы. Кроме этого, необходимо скрупулезно исследовать причины, породившие те или иные феномены века, иначе они так и останутся "кошмаром истории", повторяющимся раз за разом.
Жан Бодрийар (род. в 1929) отрицательно относится к терминам постмодернизм и постструктурализм, потому что они искажены множеством поздних вульгаризованных интерпретаций. В отличие от Лиотара Бодрийар считает, что завершилась как история, так и реальность. Конец века способствовал появлению ощущения призрачности мира, его не аутентичности жизни, что выразилось в невозможности найти авторитетное теоретическое обоснование, в отсутствии целостного восприятия.
Единство мира заменяется фрагментами, многополярностью, существованием кажимостей, фантомов, у которых нет подтверждения в реальности (термин "необарокко" предложил испанский философ Х.Р. де Вентос). Бодрийар пишет о предшествии подобий, в его терминологии - "прецессия симулякров". Единственное, что существует, это симулятивная "гиперреальность", эмблемы, модели, коды. Свою идею симуляции Бодрийар обосновывает в книге "Символический обмен и смерть" (1976), та же концепция лежит в основе книги "О соблазне" (1979).
В трактовке Бодрийара, на которого несомненное влияние оказал Ницше, "соблазн" - это очарование жизни, притягательность прекраснейших вещей, манящий обман, одна видимость, поклонение иллюзии. В этом случае реальность, которая строится на знаке, не существует вообще, вместо этого есть ее симуляция, дубль (симулякр). Оппозиция реальности и смысла, иерархия верха и низа может лишиться, согласно Бодрийару, ценностного первенства, стоит только знаку повернуться оборотной стороной.
Исследователь считает, что подчиненность одной стороны знака другой, которая традиционно принята и считается объективной, представляется достаточно абсурдным утверждением, не имеющим и не могущим иметь абсолютной реализации. "Обратимость" знака, его способность становиться симулякром, иллюзией явления характеризует функционирование принципа репрезентативности, который развивает Бодрийар.
В книге "Прозрачность зла" (1990) Бодрийар с тревогой пишет о том, что в конце века люди, создав всемирную империю виртуальных знаков, "идеологий и удовольствий", стоят на рубеже полного освобождения во всех областях, но они не знают, что же им делать дальше.


 

Ж.-Ф. Лиотар


Заметка о смыслах "пост"

Джессамин Блау
Милуоки, 1 мая 1985 г.

Я хотел бы изложить тебе несколько своих соображений, единственная цель которых - выделить ряд проблем, связанных с термином "постмодерн", не пытаясь разрешить их. Поступая таким образом, я не стремлюсь закрыть обсуждение этих проблем, а скорее направляю его в надлежащее русло, дабы избежать путаницы и двусмысленности. Ограничусь тремя пунктами.
1. Начнем с противопоставления постмодернизма и модернизма, или Mouvement moderne (1910-1945), в архитектуре. Согласно Портогези, прорыв от модерна к постмодерну стал возможен благодаря тому, что была отменена гегемония Евклидовой геометрии, например в пластической поэтике группы "Stijl". Если верить Греготти, то различие между модернизмом и постмодернизмом состоит прежде всего в исчезновении тесных уз, связывавших архитектурный проект модерна с идеей прогрессивной реализации социального и индивидуального освобождения в масштабах всего человечества. Получилось так, что постсовременная архитектура обречена продуцировать серию каких-то незначительных модификаций в унаследованном от современности пространстве и отказаться от глобальной реконструкции пространства, обитаемого человеком. В этом смысле глазам постсовременного человека, в частности архитектора, открывается вид на широко раскинувшийся ландшафт, уже не определяемый горизонтом универсальности или универсализации, всеобщего освобождения. Исчезновение Идеи прогрессивного развития рациональности и свободы может объяснить известный "гон" архитектуры постмодерна, ее особый стиль или манеру, я бы сказал - своеобразный "бриколаж": изобилие цитат - элементов, заимствованных из предшествующих стилей и периодов, как классических, так и современных; недостаточное внимание к окружению и т. д.
Одно замечание по поводу вот какого аспекта проблемы: приставка "пост" в слове "постмодернизм" понимается этими авторами в таком смысле, будто речь идет о простой преемственности, какой-то диахронической последовательности периодов, каждый из которых можно четко идентифицировать. "Пост" в таком случае обозначает нечто вроде конверсии: какое-то новое направление сменяет предшествующее.
Однако эта идея линейной хронологии всецело "современна". Она присуща одновременно христианству, картезианству, якобинству: раз мы зачинаем нечто совершенно новое, значит, надлежит перевести стрелки часов на нулевую отметку. Сама идея такой современности теснейшим образом соотнесена с принципом возможности и необходимости разрыва с традицией и установления какого-то абсолютно нового образа жизни или мышления.
Сегодня мы начинаем подозревать, что подобный "разрыв" предполагает не преодоление прошлого, а скорее его забвение или подавление, иначе говоря - повторение.
* * *

2. Отправившись от "постмодернизма" архитектурного, я подошел теперь ко второму значению термина "постсовременный"; должен тебе признаться, что полной ясности в этом пункте у меня нет.
Общая идея тривиальна: сегодня мы можем наблюдать своеобразный упадок того доверия, которое западный человек на протяжении последних двух столетий питал к принципу всеобщего прогресса человечества. Эта идея возможного, вероятного или необходимого прогресса основывалась на твердой уверенности, что развитие искусств, технологий, знания и свободы полезны человечеству в его совокупности. Оставался, конечно, вопрос о том, кто является подлинным субъектом и жертвой недоразвитости - бедняки, или рабочие, или безграмотные... Либералы, консерваторы и левые постоянно задавались этим вопросом как в прошлом, так и в нынешнем веке, затевая между собой, как ты знаешь, ученые споры и даже настоящие войны из-за подлинного имени субъекта, которому надлежало помочь освободиться. И тем не менее самые разные политические течения объединяла вера в то, что все начинания, открытия, установления правомочны лишь постольку, поскольку способствуют освобождению человечества.
По прошествии этих двух столетий мы стали проявлять большее внимание к знакам, указывающим на движение, которое противоречит этой общей установке. Ни либерализму, экономическому или политическому, ни различным течениям внутри марксизма не удалось выйти из этих двух кровавых столетий, избежав обвинений в преступлениях против человечества. Мы можем перечислить ряд имен собственных, топонимов, имен исторических деятелей, дат, которые способны проиллюстрировать и обосновать наше подозрение. Чтобы показать, насколько расходится новейшая западная история с "современным" проектом освобождения человечества, я следом за Теодором Адорно воспользовался словом-символом "Освенцим". Какое мышление способно "снять" - в смысле aufheben - этот "Освенцим", включив его в некий всеобщий эмпирический или пусть даже мыслительный процесс, ориентированный на всеобщее освобождение? Тайная печаль снедает наш Zeitgeist (Дух времени (нем.)). Он может выражать себя во всевозможных реактивных или даже реакционных установках или утопиях, но не существуем позитивной ориентации, которая могла бы открыть перед нами какую-то новую перспективу.
Развитие технонаук сделалось средством усугубления этого недуга, а не его смягчения. Мы больше не можем называть это развитие прогрессом. Складывается такое впечатление, что оно продолжается независимо от нас, само собой, движимое какой-то автономной силой. Оно уже не отвечает на запросы, порождаемые человеческими потребностями. Напротив, создается впечатление, что результаты и плоды этого развития постоянно дестабилизируют человеческую сущность, как социальную, так и индивидуальную. Я имею в виду не только материальные результаты, но и духовные, интеллектуальные. Можно сказать что человечество оказалось сегодня в таком положении, когда ему приходите догонять опережающий его процесс накопления все новых и новых объектов практики и мышления.
Как ты догадываешься, вопрос о причинах этого процесса усложнения (complexification), вопрос темный, весьма для меня важен. Можно предположить что некое роковое предназначение помимо нашей воли увлекает нас ко все боле сложным состояниям. Наши запросы - безопасность, идентичность, счастье, - вытекающие из нашего непосредственного состояния живых или общественных существ, как будто никак не соотносятся с этим родом принуждения, толкающего нас сегодня к усложнению, опосредованию, исчислению и синтезированию все равно каких объектов, а также изменению их масштабов. В технонаучном мир мы подобны Гулливеру: то слишком велики, то слишком малы, - всегда не тот масштаба. Если смотреть на вещи с этой точки зрения, то требование простоты сегодня покажется вообще-то предвестьем варварства.
* * *
3. Третий пункт, наиболее сложный, я излагаю тебе наиболее кратко. Вопрос о постсовременности есть также - или прежде всего - вопрос о различны формах выражения мысли: искусстве, литературе, философии, политике.
Известно, что, например, в сфере искусств - точнее, визуальных и пластических искусств - сегодня господствует представление, будто с великим авангардистским движением покончено и о нем можно забыть. Подтрунивать или смеяться над авангардами, которые рассматриваются в качестве отжившей свое современности, вошло, так сказать, в моду.
Термин "авангард", с его милитаристским оттенком значения, нравится мне не больше, чем другим. Однако я хорошо вижу, чем на самом деле был истинны авангардистский процесс - своего рода работой, долгой, упорной, высокоотвественной, обращенной к поиску исходных предпосылок современности, вплетенных в ее ткань. Я хочу сказать, что для правильного понимания творения современных художников - скажем, от Мане до Дюшана или Барнета Ньюмена - надлежит провести аналогию между их работой и анамнезом, в том смысле, который придается этому процессу психоаналитической терапией. Пациент психоаналитика пытается переработать расстройство, от которого он страдает в настоящем, проводя свободные ассоциации между его элементами, на первый взгляд исключенными из всякого контекста, и какими-то пережитыми в прошло ситуациями, что позволяет ему раскрыть тайный смысл своей жизни, своего поведения, - и точно так же работа Сезанна, Пикассо, Делоне, Кандинского, Клее, Мондриана, Малевича, наконец Дюшана может рассматриваться как некая "проработка" (durcharbeiten) современностью собственного смысла.
Если же кто-то пренебрегает подобной ответственностью, то он наверняка обрекает себя на дотошное повторение "современного невроза" - западной паранойи, западной шизофрении и т. д., - источника познанных нами на протяжении двух столетий бед.
Тебе должно быть ясно, что приставка "пост" в слове "постмодерн", понятая подобным образом, обозначает не движение типа come back, flash back, feed back, т. е. движение повторения, но некий "ана-процесс", процесс анализа, анамнеза, аналогии и анаморфозы, который перерабатывает нечто "первозабытое".

 

Ж. Бодрийар


Фрагменты из книги "О соблазне"

 

Неизбывная судьба преследует соблазн. Для религии он всегда выступал дьявольским ухищрением, стратегией дьявола, шла ли речь о колдовских чарах или же любовном обольщении. Соблазн всегда был соблазном зла. Или мира. Мирским искусом. Проклятье, наложенное религией на соблазн, без изменений проносится через века моралью и философией, а сегодня подхватывается психоанализом и подразумевается, когда говорят об "освобождении желания". Может показаться парадоксальным, что сегодня, когда секс, зло, извращение превращаются в ценности, значимость которых непрестанно растет, когда все, преданное некогда анафеме, справляет свое возрождение, зачастую запрограммированное, соблазн тем не менее по-прежнему остается в тени - или даже окончательно окутывается мраком.
Ведь в XVIII веке о нем еще говорили. И не просто говорили. Вместе с вызовом и честью соблазн и обольщение составляли первостепенную заботу аристократии. Буржуазная революция положила этому конец (другие, последующие, резолюции покончили с этим бесповоротно - всякая революция первым делом кладет конец соблазну видимостей). Буржуазная эпоха всецело предается природе и производству, а эти вещи весьма чужды соблазну или даже определенно для него смертоносны. Поскольку же и сексуальность, по словам Фуко, вырастает из процесса производства (дискурса, речи и желания), то нет ничего удивительного, что она отодвинула соблазн еще дальше в тень. Мы живем в эпоху повсеместного наступления природы - будь то природа старой доброй души, материальная природа вещей или же психическая природа желания, - природа добивается своего свершения в калейдоскопе всех мыслимых метаморфоз вытесненного, в процессе освобождения всех мыслимых энергий: психических, социальных, физических.
Однако соблазн во все времена принадлежал не к природному, или естественному, строю, но к рукотворному, искусственному, не к строю энергий, но к строю знака и ритуала. Вот почему все великие системы производства и толкования всегда исключали его из своего концептуального поля - к счастью для соблазна. поскольку именно извне, оказавшись отброшенным далеко за рамки этих систем, он продолжает преследовать их и угрожать крушением. Соблазн постоянно ждет возможности уничтожить божественный строй, даже если тот превратился в строй производства или желания. Для всех ортодоксий соблазн продолжает оставаться искусом, злокозненным ухищрением, черной магией, нацеленной на извращение всех истин, на отвлечение от истины, заклинанием и экзальтацией знаков в их злокозненном употреблении. Всякому дискурсу угрожает эта внезапная обратимость или поглощение собственными знаками, не оставляющее и следа смысла. Вот почему все дисциплины, в качестве аксиомы избравшие связность и целесообразность своих дискурсов, могут стремиться лишь к тому, чтобы любой ценой изгнать соблазн подобно злому духу. Вот где соблазн сливается с женственностью, вот где они всегда были слиты. Всякую мужественность во все времена преследовала угроза этой внезапной обратимости в женственность. Соблазн и женственность неотвратимы и неизбежны, потому что представляют собой не что иное, как оборотную сторону пола, смысла и власти.

Сегодня экзорцизм соблазна становится более ожесточенным и систематическим. Мы вступаем в эпоху окончательных решений, эпоху сексуальной революции, если взять один из примеров: производство и руководство всеми предельными и запредельными наслаждениями, микропроцессорную обработку желания, чьей последней аватарой выступает женщина - производительница себя самой как женщины и как пола. То есть конец соблазна.
* * *
Упадок психоанализа и сексуальности как неких устойчивых структур, их измельчание в психомолекулярной вселенной (в которой как раз и происходит их окончательное и решительное освобождение) позволяет нам разглядеть какую-то иную вселенную (параллельную в том смысле, что она никогда не пересекается с первой). Эта иная вселенная истолковывается уже не в терминах психических и психологических отношений, не в терминах вытеснения или бессознательного, но в терминах игры, вызова, агонистических дуальных отношений и стратегии видимостей - в терминах уже не структуры и различий, но соблазнительной обратимости, - вселенная, в которой женское начало не противопоставляется мужскому, но соблазняет его.
* * *
Разумеется, эта суверенность соблазна может называться женственной лишь благодаря той же самой условности, которая позволяет называть основой сексуальности мужественность, однако существенным моментом является здесь то, что форма эта существовала всегда - очерчивая женственность как нечто такое, что не является ничем, никогда не проявляется и не "производится", никогда не оказывается там, где проявляется (следовательно, это нечто определенно отсутствует в "феминистских" притязаниях). - При этом женственность подается не в перспективе психической или биологической би-сексуальности, но некоей транс-сексуальности соблазна, которую стремится подавить вся сексуальная организация, да и сам психоанализ, аксиомой которого является отсутствие какой бы то ни было иной структуры, кроме сексуальной, что делает его по природе неспособным говорить о чем-либо другом.
* * *
Секрет.
Соблазнительное, инициационное качество чего-то такого, что не может быть высказано, потому что не имеет смысла; что не высказывается, но все равно просачивается и циркулирует. Так я узнаю секрет другого, но не высказываю его, а он знает, что я его знаю, но не приподнимает скрывающей его завесы: интенсивность отношения между нами двумя есть не что иное, как секрет секрета. Это тайное сообщничество не имеет никакою отношения к утаиванию информации. Кроме того, даже если бы партнеры желали раскрыть секрет, они бы просто не сумели этого сделать, пегому что туг и говорить-то не о чем... Все, что может быть раскрыто, обходит секрет стороной. Ведь это не какое-то тайное означаемое, не ключ к чему-то: он просачивается и проницает все, что может быть высказано, подобно тому как соблазн циркулирует под непристойной открытостью речи - секрет есть прямая противоположность коммуникации, и все-таки кое-что общее у них есть. Секрет удерживает свою власть лишь за счет того, что никогда не высказывается, так же как соблазн функционирует только благодаря тому, что о нем никогда не говорят и никогда его не желают.
Скрытое или вытесненное имеют тенденцию проявляться, секрету же эта тенденция совершенно не свойственна. Это некая инициационная и свернутая в себя форма: мы можем проникнуть в нее, но выйти не сумеем. Секрет никогда не раскрывается, никогда не сообщается и даже не "секретируется" (Zempleny, Nouvelle Revue de Psychanalyse, no. 14): здесь и черпает он свою мощь, в силе неявного ритуального обмена.
* * *
Прямая противоположность психологического отношения: быть посвященным в секрет другого не означает разделять его фантазмы и желания, не означает разделять то несказанное, которое могло бы им быть: когда говорит "Оно", соблазн как раз отсутствует. Все, что относится к строю экспрессивной энергии, вытеснения и бессознательного, все, что хочет говорить, я всякое место, где должно появиться "Я", - все это относится к экзотерическому строю и противоречит эзотерической форме секрета и соблазна.
И все же бессознательное, "авантюра" бессознательного может оказаться последней крупномасштабной попыткой заново изготовить некий секрет для лишенного всяких секретов общества. В таком случае бессознательное стало бы нашим секретом и таинством в насквозь прозрачном и проницаемом обществе. Но на самом деле бессознательное не секрет, потому что оно всего лишь психологично. Этот психологический секрет не имеет собственного существования, поскольку бессознательное рождается одновременно с психоанализом, то есть вместе с набором процедур для его поглощения или рассасывания, и техническими приемами, помогающими отречься от секрета, загнав его в глубинные слои бессознательного.
* * *
Не существует никакого момента соблазнения, нет и времени для соблазнения, но у него есть свой особый ритм, без которого оно не имело бы места. В отличие от какой-нибудь инструментальной стратегии, проходящей ряд промежуточных фаз, соблазнение вершится в единое мгновение, одним движением и всегда выступает для себя самоцелью.
* * *
Поскольку соблазнение никогда не задерживается на истине знаков, но пользуется лишь прельщением и секретностью, оно кладет начало особой циркуляции, тоже секретной - и ритуальной: начало ничем не опосредуемой инициации, подчиняющейся лишь своим собственным правилам игры.
Уступить соблазну - это отвернуться от своей истины. Соблазнять самому - это отвращать другого от его истины, совращать его с пути истинного, пути истины. Если это удается, то истина эта образует некий ускользающий от него секрет (Винсент Декомб).
Соблазнение непосредственно обратимо, и обратимость его определяется вызовом, который в нем заключен, и секретом, в котором оно тонет.
* * *
Таков же и вызов. Он также есть антагонистическая дуальная форма, которая исчерпывается в единый миг и чья интенсивность также происходит из этого непосредственного, мгновенного обращения. Вызов околдовывает подобно какому-нибудь лишенному смысла дискурсу, которому именно по этой абсурдной причине мы просто не можем не ответить. Что заставляет нас отвечать на вызов? Вопрос столь же загадочный, как и другой: что нас соблазняет?
Что может быть соблазнительней вызова? Вызов или соблазн - в обоих случаях речь идет о том, чтобы заставить другого повести себя безрассудно, но и самому вместе с ним отдаться этому безумному головокружению, вызванному объединяющим партнеров головокружительным отсутствием смысла и их взаимным поглощением. Такова неизбежность вызова и причина того, что мы не можем не ответить на него: он завязывает род безумного отношения, совершенно отличного от коммуникации или обмена: это дуальное отношение, осуществляемое посредством знаков, которые сами по себе бессмысленны, однако связаны неким фундаментальным, втайне соблюдаемым правилом. Вызов кладет конец всякому договорному отношению, всякому контракту, всякому обмену, регулируемому законом (естественным или законом стоимости), и подменяет их неким в высшей степени условным и ритуализованным пактом, неотступным обязательством отвечать и повышать ставки, управляемым каким-то фундаментальным правилом игры и следующим своему собственному ритму. В противоположность закону, который всегда куда-то вписан (в скрижали, в сердце или в звездное небо над головой), этому фундаментальному правилу не нужно излагать или формулировать себя, оно никогда не должно излагаться.
* * *
Вызов и соблазн предельно близки друг к другу. И все-таки нет ли между ними различия? Бросая вызов, вы стремитесь вытащить другого на территорию, где чувствуете свою силу, которая сделается также его или ее силой, так как ставки в этой игре будут повышаться до бесконечности, тогда как стратегия (?) соблазнения заключается в том, чтобы вытащить другого на территорию, где вы ощущаете свою слабость, которая сделается также его или ее слабостью. Слабость рассчитанная и - не поддающаяся никакому расчету: вызов другому попасться на эту удочку.
* * *
Соблазнять означает слабеть, "разваливаться". Мы соблазняем только нашей слабостью и никогда - силой или знаками силы. Именно эту слабость мы пускаем в ход в игре обольщения, она-то и придает нам мощь, наделяет способностью соблазнить.
* * *
Все - соблазн, и нет ничего, кроме соблазна.
Нас хотели заставить поверить в то, что все - производство. Лейтмотив преображения мира: ходом событий управляет игра производительных сил. Соблазн - лишь некий аморальный, фривольный, поверхностный, излишний процесс, относящийся к строю знаков и видимостей: соблазнитель предается удовольствиям и использует для этого бесполезные сами по себе тела. Но что, если вопреки видимости - а на деле в соответствии с тайным правилом видимостей - все подчинено соблазну? Момент соблазна - подвешенность соблазна - рискованность соблазна - случайность соблазна - бред соблазна - пауза соблазна.
Производство только накапливает и никогда не отклоняется от своей цели. Все искушающие иллюзии оно подменяет одной-единствснной: иллюзией себя самого, обратившейся в принцип реальности. Производство - как и революция - кладет конец эпидемии видимостей. Но соблазн неизбежен.

Наверх
Ж.-Ф. Лиотар. Заметка о смыслах "пост"
Ж.Бодрийар. Фрагменты из книги "О соблазне"
Хрестоматия. Часть 3.