Патрик Модиано
Патрик Модиано

Патрик Модиано (род. в 1945) относится к послевоенному поколению французских писателей. Неустойчивость общества после второй мировой войны породила ощущение зыбкости, расплывчатости бытия, в котором не за что зацепиться. Именно поэтому для романов Модиано характерна библейская тема поиска отца, первоистоков, когда автор анализирует историю как причину настоящего. Модиано принадлежат романы "Площадь Звезды" (1968), "Ночной дозор" (1969), "Улица Темных Лавок" (1978), "Такие славные парни" (1982), "Августовские воскресенья" (1989), "Детская раздевалка" (1989), повесть "Бульварное кольцо" (1972).
Герой Модиано - чаще всего человек потерянного поколения, которого "ничто не удерживает", прошлое которого призрачно и туманно, настоящее столь же неверно, а будущее еще более неопределенно. Лишний в современности, герой пытается найти свою память, узнать семейную генеалогию, чтобы почувствовать уверенность в современном мире, который существует "без опоры". Для художественного мира Модиано очень важной категорией является Хронос во всех его ипостасях - вчера, сегодня, завтра.
Ги Ролан, герой романа "Улица Темных Лавок", мучительно ищет собственное прошлое, чтобы восстановить себя как индивида, как личность. Опыт, память могут возвращать человеку "утраченное время", этому помогают материальные объекты (фотографии, дневники, документы), но Ролан лишен в полной мере возможности воссоздать прошедшее, потому что амнезия прервала его способность соотносить лица с именами, событиями и датами. В финале романа нет уверенности, нашел ли Ги Ролан то, что искал, и отсутствует четкий ответ, что же он разыскивал.
Неприятие писателем современности, в которой все размыто и раздроблено, в которой истина и гуманизм подменены шоу-миром, проявляется в том, что Модиано все более склоняется к неоромантическому варианту трактовки реальности. Романтическая традиция обнаруживает себя в наличии тайн, необъяснимых происшествий, в тоске по прошлому, пусть не столь яркому и привлекательному, как настоящее, но устойчивому и комфортному для человека.
Кроме этого, в этом романе Модиано прибегает к импрессионистическому письму: богатство полутонов, тонкая колористика эпизодов, неуловимость психологических переходов, иногда намеренно резкое использование черно-белого варианта изображения, когда фотографический оттиск начинает будоражить память, - все это призвано подчеркнуть зыбкость жизни героя.


 

Патрик Модиано

Улица темных лавок

 

I
Я - никто. Просто светлый силуэт, в этот вечер, на террасе кафе. Не успел Хютте уйти, как хлынул дождь, настоящий ливень, и мне пришлось ждать, пока он перестанет.
За несколько часов до этого мы с Хютте в последний раз встретились в Конторе. Он сидел, как всегда, за массивным письменным столом, но пальто он не снял, и поэтому действительно возникло чувство, что мы расстаемся. Я сидел напротив него в кожаном кресле, предназначенном для клиентов. Яркий свет лампы с абажуром из опалового стекла бил мне прямо в глаза.
- Ну что ж, Ги... Вот и все...- вздохнул Хютте. На столе валялась папка. Может, с делом того черноволосого коротышки с растерянным взглядом и отечным лицом, который поручил нам следить за своей женой. Во второй половине дня она встречалась с другим черноволосым коротышкой с отечным лицом в меблированных комнатах на улице Виталь, недалеко от проспекта Поль-Думер.
Хютте задумчиво поглаживал бороду. Борода была подстрижена коротко, щеки заросли густой седеющей щетиной. Его большие светлые глаза смотрели отрешенно. Слева от его стола стоял плетеный стул, на котором я сидел, когда работал. За спиной Хютте почти полстены занимали стеллажи темного дерева с адресными книгами Боттена и телефонными справочниками за последние пятьдесят лет. Хютте часто говорил мне, что они его незаменимое подспорье - без них он как без рук. И что ни одна библиотека не содержит столько ценных и волнующих сведений, ибо на страницах этих справочников можно обнаружить следы давно исчезнувших людей и обстоятельств их жизни - следы целых миров, о которых могут поведать они одни.
- Что вы собираетесь делать со всеми этими Боттенами? - спросил я Хютте, обводя широким жестом полки.
- Да ничего, Ги. Я хочу оставить за собой помещение. Он окинул кабинет быстрым взглядом. Двустворчатая дверь в соседнюю комнату была распахнута, и я видел стоявший там потертый бархатный диван, камин и зеркало, в котором отражались ряды адресных книг, справочников и лицо Хютте. Клиенты обычно ждали приема в этой комнате. Паркет был покрыт персидским ковром. На стене у окна висела икона.
- О чем вы думаете, Ги?
- Ни о чем. Значит, вы сохраните за собой помещение?
- Да. Я собираюсь время от времени приезжать в Париж и хотел бы останавливаться здесь. Он протянул мне портсигар.
- По-моему, будет не так грустно, если ничего тут не трогать.
Мы проработали вместе больше восьми лет. Хютте сам создал эту Контору частного сыска в 1947 году, и до меня у него сменилось немало сотрудников. Мы сообщали нашим клиентам интересующие их подробности "светской хроники", по выражению Хютте. Ведь наши отношения с клиентами, любил он повторять, остаются сугубо "светскими".
- Вы считаете, что сможете жить в Ницце?
- Ну конечно.
- И вы не будете там скучать? Он выдохнул сигаретный дым.
- Надо же когда-то уйти на покой, Ги. Он тяжело поднялся. Хютте весил, наверное, более ста килограммов и был почти двухметрового роста.
- Поезд отходит в двадцать пятьдесят пять. Мы успеем еще выпить по рюмочке.

Я пошел за ним по коридору, который вел в прихожую. Она была странной овальной формы, с выцветшими желтоватыми стенами. На полу стоял черный портфель, набитый доверху,- его даже не удалось закрыть. Хютте поднял его. Он нес портфель под мышкой, придерживая другой рукой.
- У вас нет вещей?
- Я все отправил багажом.
Хютте открыл входную дверь, и я погасил свет в прихожей. На площадке он чуть помедлил, прежде чем захлопнуть дверь, и от металлического щелчка у меня ёкнуло сердце. Звук этот отмечал конец долгого периода моей жизни.
- Тоска берет, а, Ги? - сказал Хютте и, вынув из кармана пальто большой носовой платок, вытер лоб.
На двери все еще висела прямоугольная табличка из черного мрамора, на которой было выведено блестящими золотыми буквами:

К. М. Х Ю Т Т Е
Контора частного сыска

- Пусть висит,- сказал Хютте и повернул ключ в замке.
Мы пошли по проспекту Ньель к площади Перейр. Уже совсем стемнело. Несмотря на начало зимы, воздух был теплым. Дойдя до площади, мы сели за столик на террасе кафе "Гортензия". Хютте любил это кафе, потому что стулья там были обиты рубчатой тканью, как в прежние времена.
- А вы-то что будете делать, Ги? - спросил он, отпив глоток коньяка с водой.
- Я? Пойду по следу.
- По следу?
- Ну да. По следу своего прошлого. Я произнес эту фразу торжественным тоном, и он улыбнулся.
- Я всегда верил, что в конце концов вы отыщете свое прошлое.
Теперь он был серьезен, и это меня тронуло.
- Но видите ли, Ги, я спрашиваю себя, стоит ли его искать...
Он замолчал. О чем он думал? О собственном прошлом?
- Вот вам ключ. Заходите туда. Мне это будет приятно. Он протянул мне ключ, и я сунул его в карман брюк.
- И позвоните мне в Ниццу. Я хочу быть в курсе... ваших поисков прошлого...
Он встал и пожал мне руку.
- Я провожу вас?
- О нет, нет... Слишком печальный ритуал...
Он стремительно, не оглядываясь, вышел из кафе, и я ощутил какую-то пустоту в душе. Этот человек многое значил для меня. Неизвестно, что бы стало со мной без него, без его помощи десять лет назад, когда я был внезапно поражен амнезией и жил на ощупь, словно в тумане. Его тронула моя судьба, и благодаря многочисленным связям ему удалось даже раздобыть мне документы.
"Вот, держите,- сказал он, протягивая мне большой конверт с удостоверением личности и паспортом.- Вас зовут теперь Ги Ролан".

И Хютте, этот сыщик, к которому я обратился как к специалисту, чтобы он разыскал свидетелей или хотя бы следы моей прошлой жизни, добавил:
"Дорогой мой "Ги Ролан", с этой минуты перестаньте оглядываться назад, думайте о настоящем и будущем. Я предлагаю вам работать со мной".
Он почувствовал ко мне симпатию потому, наверное - я узнал об этом лишь какое-то время спустя,- что его собственные следы тоже оборвались и целый кусок его жизни мгновенно провалился, не оставив никакой зацепки, ни малейшей путеводной нити, которая могла бы хоть как-то связать его с прошлым. Да и правда, что же может быть общего между разбитым стариком в поношенном пальто, который уходил от меня в ночь с большим черным портфелем под мышкой, и былым теннисистом, белокурым красавцем - остзейским бароном Константином фон Хютте?

 

VI

Объект: Орлова, Мара, известна также под именем Гэй Орлова.
Родилась: в Москве (Россия) в 1914-м. Родители - Кирилл Орлов и Ирина Джорджадзе.
Гражданство: (прочерк). Правительство Союза Советских Социалистических Республик лишило родителей мадемуазель Орловой и ее саму гражданства как эмигрантов. Мадемуазель Орлова имела обычный вид на жительство. Она прибыла во Францию из Соединенных Штатов, по всей видимости, в 1936 г.
В США мадемуазель Орлова зарегистрировала брак с мистером Уолдо Блантом, с которым потом развелась.
Мадемуазель Орлова проживала:
ул. дю Сирк, отель "Шатобриан", Париж-8
просп. Монтень, 53, Париж-8
просп. Маршала Лиоте, 25, Париж-16

До приезда во Францию мадемуазель Орлова была как будто танцовщицей в Соединенных Штатах.
В Париже она вела весьма роскошную жизнь, но источники ее доходов неизвестны.
Мадемуазель Орлова скончалась в 1950 году, у себя дома - просп. Маршала Лиоте, 25, Париж-16,- от слишком сильной дозы барбитуратов.
Уолдо Блант, ее бывший муж, проживает в Париже с 1952 г. и подвизается в качестве пианиста в различных ночных заведениях. Он американский гражданин.
Родился 30 сентября 1910 г. в Чикаго.
Вид на жительство во Франции № 534НС828.

К этому листку, напечатанному на машинке, приложена визитная карточка Жан-Пьера Бернарди:
"Вот все имеющиеся у меня сведения. Всегда к Вашим услугам. Поклон Хютте".

 

XII
Ничего особенного не было в этой коробке из-под печенья. Облупившийся оловянный солдатик с барабаном. Клевер с четырьмя листиками, наклеенный на белый конверт. Фотографии.
Я изображен на двух. Сомнений нет - это тот же человек, который снят вместе с Гэй Орловой и старым Джорджадзе. Высокий брюнет, разница только в том, что тогда у меня не было усов. На одной из фотографий я в обществе молодого человека, моего ровесника, такого же высокого, но с более светлыми волосами. Фредди? Да, потому что на обороте кто-то надписал карандашом: "Педро - Фредди - Ла Боль". Мы на берегу моря, в купальных халатах. Снимок явно очень старый.
На втором нас четверо: Фредди, я, Гэй Орлова, которую я легко узнал, и молодая женщина - мы сидим в "летней столовой", прямо на полу, откинувшись на край дивана, обитого красным бархатом. Справа виден бильярд.
На третьей фотографии - молодая женщина, которая снята с нами в "летней столовой". Она у бильярдного стола, в руках держит кий. Светлые волосы падают на плечи. Не ее ли я привозил к Фредди? На другом снимке она стоит, облокотившись на перила какой-то веранды.
Открытка с видом Нью-Йорка: "Говард де Люцу для мсье Робера Брюна. Вальбрез. Орн". Читаю:
"Дорогой Боб. Привет из Америки. До скорого. Фредди".
Странный документ, с грифом:

Генеральное Консульство
Республики Аргентина
№ 106
Генеральное Консульство Республики Аргентина во Франции, представляющее интересы Греции в оккупированной зоне, удостоверяет, что во время мировой войны 1914-1918 гг. архивы мэрии г. Салоники были уничтожены пожаром.
Париж, 15 июля 1941 г.
Генеральный Консул
Республики Аргентина,
представляющий интересы Греции.

Неразборчивая подпись, под которой напечатано на машинке:

Р. Л. де Оливейра Сезар,
Генеральный Консул.

Я? Нет, его зовут не Педро.
Маленькая газетная вырезка:

ОПИСЬ ДВИЖИМОГО ИМУЩЕСТВА
СЕМЬИ ГОВАРД ДЕ ЛЮЦ.
Распродажа состоится по распоряжению
Управления
Государственными Владениями
в Вальбрезе (Орн), в замке Сен-Лазар,
7 и 11 апреля.
Предметы искусства, мебель
- старинная и современная -
Картины - Фарфор - Керамика
Ковры - Постельные принадлежности - Столовое белье
Рояль фабрики Эрар
Холодильник и т. д.
Вещи будут выставлены на осмотр
в субботу, 6 апреля, с 14 до 18 часов,
а также утром, в дни продажи, с 10 до 12 часов.

Я открываю конверт с наклеенным четырехлистником. В нем лежат маленькие снимки, как для документов: на одном - Фредди, на другом - я, на третьем - Гэй Орлова и на последнем - молодая женщина со светлыми волосами.
Там же я обнаруживаю незаполненный паспорт Доминиканской Республики.
Случайно перевернув фотографию светловолосой девушки, я читаю на обороте номер телефона, написанный синими чернилами, почерк неразборчивый, тот же, что и на открытке из Америки:
Педро: АНЖу 15-28.

XXIV
Но почему Скуффи, этот толстяк с бульдожьим лицом, возникает в моей помутневшей памяти чаще, чем кто-либо другой? Может, из-за белого костюма? Яркое пятно пробивается сквозь туман, как звуки оркестра или чистый тембр голоса торжествуют над помехами и шумами, когда крутишь колесико транзистора.
Я помню светлое пятно его костюма на лестнице и глухое равномерное постукивание трости с набалдашником по ступенькам. Он останавливался на каждой площадке. Я иногда сталкивался с ним, поднимаясь к Дениз. Я отчетливо вижу медные перила, стены песочного цвета, двойные, темного дерева, двери квартир. Свет лампочки на этажах, его лицо и грустные мягкие бульдожьи глаза, выплывающие из темноты... Мне кажется даже, что, проходя, он здоровался со мной.
***
Дениз часто опаздывала. Она работала,- теперь я все вспоминаю благодаря белому силуэту, удаляющемуся от меня по бульвару,- она работала у модельера, на улице Ла Боэси; это был худой блондин, потом он стал знаменитостью, но в то время только начинал. Я помню его имя - Жак - и если наберусь терпения, отыщу и фамилию в старых Боттенах у Хютте. Улица Ла Боэси...
Иногда она подходила к моему столику под навесом уже затемно, но я не сердился на нее, я мог бы просидеть еще долго, попивая мятную воду. Я предпочитал ждать здесь, в кафе, а не в маленькой квартирке Дениз, неподалеку отсюда. Девять часов. Он, как обычно, пересекает бульвар. Кажется, что его костюм фосфоресцирует. Как-то вечером они с Дениз обменялись несколькими словами, там, под деревьями. В ослепительной белизне его костюма, в смуглом бульдожьем лице и иссиня-зеленой листве было что-то летнее и призрачное.
***
Мы ужинали неподалеку от улицы Виктора Гюго в баскском ресторане. Вчера вечером я пытался найти его, но безуспешно. А ведь я обошел весь район. Этот ресторан находился на углу двух тихих, спокойных улиц, перед ним была терраса под красно-зеленым холщовым навесом, огражденная растениями в кадках. На террасе полно народу. Я слышу гул голосов, позвякивание бокалов, вижу внутри ресторана стойку из красного дерева и над ней - длинную фреску с пейзажем Серебряного берега. У меня в памяти сохранились и какие-то лица. Помню худого высокого блондина с улицы Ла Боэси, у которого работала Дениз,- он иногда садился на минутку к нам за столик. Брюнета с усиками, рыжеволосую женщину, еще одного блондина, кудрявого,- он не переставая смеялся,- но, увы... я не могу соотнести эти лица с именами... Лысый череп бармена, готовившего коктейль, секрет которого был известен ему одному. Достаточно было бы вспомнить название коктейля - так же назывался и ресторан,- чтобы ожили и другие воспоминания, но как? Вчера вечером я кружил по этим улицам, прекрасно зная, что они - те же, что и прежде, и все-таки не узнавал их. И дома, и ширина тротуара не изменились, но в те времена освещение было другим и что-то иное витало в воздухе...
Мы возвращались той же дорогой. Часто ходили в кинотеатр в нашем квартале - его я нашел: "Руаяль-Виллье", на площади Левис. Площадь, скамейки, афишная тумба и деревья мне больше помогли узнать это место, чем фасад кинотеатра.
Если бы мне удалось вспомнить фильмы, которые мы тогда смотрели, я бы с точностью определил, какие это были годы, но у меня в памяти сохранились лишь смутные образы. Санки, скользящие по снегу. Каюта на теплоходе, куда входит мужчина в смокинге, силуэты танцующих за стеклянной дверью...
Мы возвращаемся на Римскую улицу. Вчера вечером я прошел ее до девяносто седьмого дома и, мне кажется, испытал, как и в те времена, чувство тревожного страха при виде решеток, железнодорожных путей и, по ту сторону, рекламы ДЮБОННЕ, закрывавшей стену одного из домов,- ее цвета с тех пор, наверное, поблекли.
***

Лестница тоже. Перила уже не те, что сверкают медью в моих воспоминаниях. Двери квартир не из темного дерева. А главное, свет на площадке лишен той пелены, из которой тогда возникало загадочное бульдожье лицо Скуффи. Спрашивать консьержку не имеет смысла. У нее это вызовет подозрение, а кроме того, консьержки меняются, как и все на свете.
Жила ли еще Дениз в этом доме, когда убили Скуффи? Такое трагическое происшествие не могло пройти незамеченным, если мы находились этажом ниже. Но в моей памяти не осталось ни малейшего следа. Наверное, Дениз недолго прожила на Римской улице, может, всего несколько месяцев. Жил ли я там же? Или у меня было какое-то другое пристанище в Париже?
Помню, как-то ночью мы вернулись очень поздно. Скуффи сидел на ступеньке, он опирался подбородком на руки, обхватившие набалдашник трости. Он весь как-то обмяк, в бульдожьем взгляде сквозило отчаяние. Мы остановились возле него. Он нас не видел. Мы пробовали заговорить с ним, помочь ему подняться к себе, но он был неподвижен, как восковая кукла. Лампочка погасла, выделялось только белое фосфоресцирующее пятно его костюма.
Все это, наверное, было в самом начале, когда мы с Дениз только познакомились.

XXXVII
Теперь достаточно просто закрыть глаза. События, предшествовавшие нашему отъезду в Межев, обрывками всплывают в моей памяти. Большие освещенные окна бывшего особняка Захарова на проспекте Гош, отдельные фразы Вильдмера, имена - то пурпурное и сверкающее "Рубироза", то тусклое "Олег де Вреде" - и совсем неуловимые подробности, даже голос Вильдмера, хриплый и почти неслышный,- все это сплетается в мою нить Ариадны.
Накануне, уже вечером, я поднялся на второй этаж бывшего особняка Захарова на проспекте Гош. Там было полно народу. Как всегда, никто не снимал пальто. Но я был в костюме. Я прошел через большой зал, в нем толпилось человек пятнадцать - одни стояли у телефонов, другие, сидя в кожаных креслах, обсуждали свои дела. Проскользнув в маленький кабинет, я прикрыл за собой дверь. Человек, с которым я должен был встретиться, уже ждал меня. Он провел меня в дальний угол комнаты, и мы сели в кресла, разделенные низким столиком. Я положил на него золотые луидоры, завернутые в газетную бумагу. Он тут же вручил мне несколько пачек банкнот, которые я, не удосужившись пересчитать, сунул в карман. Драгоценности его не интересовали. Мы вместе вышли из кабинета, прошли через зал. Здесь стоял непрекращающийся гул голосов, люди в пальто бесконечно сновали туда-сюда, и во всей этой суете было что-то тревожное. На улице он дал мне адрес женщины, которая, вероятно, купит драгоценности - она жила где-то в районе площади Малерб,- и разрешил мне сослаться на него. Несмотря на снег, я решил пойти туда пешком. Когда мы с Дениз только познакомились, мы часто ходили этой дорогой. Теперь все изменилось. Шел снег, и мне трудно было узнать этот бульвар - голые деревья, темные фасады домов... Аромат бирючин из-за ограды парка Монсо сменился запахом мокрой земли и плесени.
Первый этаж в конце тупика, из тех, что называют "скверами" или "внутренними двориками". В комнате, где она меня принимала, почти ничего не было. Только диван, на который мы сели, и телефон на диване. Рыжеволосая нервная женщина лет сорока. Телефон звонил непрерывно, но она не всегда поднимала трубку, а когда отвечала, записывала в календарик то, что ей говорили. Я показал ей драгоценности. Я был готов уступить зажим для галстука и брильянтовый браслет за полцены, если она заплатит мне немедленно и наличными. Она согласилась.
На улице, направляясь к станции метро "Курсель", я думал о молодом человеке, который несколько месяцев назад пришел в наш номер в отель "Кастилия". Он быстро продал сапфир и две брошки и так мило предложил мне разделить с ним прибыль. Добрая душа. Я доверился ему и рассказал о своем намерении уехать и даже о страхе, из-за которого я иногда не решался выходить из отеля. Он заметил, что мы живем в странное время.
Потом я зашел за Дениз, на сквер Эдуарда VII, в квартиру, где Ван Аллен, ее голландский друг, устроил ателье мод: квартира находилась на втором этаже, прямо над "Синтрой". Я помню это, потому что мы с Дениз часто там бывали,- из нижнего зала этого бара, расположенного в полуподвале, можно было выйти прямо на улицу. Мне кажется, я знал тогда в Париже все заведения и дома с двумя выходами.
***

В последний раз мы с Дениз прошли по улице Камбасерес. Багаж был уже сложен, чемодан и две кожаные сумки ожидали нас в гостиной, у большого стола. Дениз закрыла ставни и задернула занавески. Убрала в футляр швейную машинку и сняла белую холщовую ткань, приколотую булавками к портняжному манекену. Я думал о вечерах, проведенных в этой комнате. Она кроила по выкройкам, которые ей давал Ван Аллен, или шила, а я, растянувшись на диване, читал какие-нибудь "Мемуары" или детектив из серии "Маски", которые она так любила. Наши вечера были для меня редкими мгновениями передышки, редкими моментами, когда я мог вообразить, что мы живем обыденной жизнью, в мирное время.
Я открыл чемодан и рассовал пачки банкнот, от которых у меня топорщились карманы, в рубашки, свитера и внутрь ботинок. Дениз проверила вещи в одной из сумок, чтобы убедиться, что ничего не забыла. Я прошел по коридору в спальню. Не зажигая света, встал у окна. По-прежнему падал снег. Постовой на той стороне спрятался в свою будку - ее поставили несколько дней назад, с наступлением зимы. Со стороны площади Соссес к ней быстрым шагом шел другой полицейский. Он пожал руку своему коллеге, протянул ему термос, и они принялись по очереди отхлебывать из стаканчика.
Вошла Дениз. Встала рядом со мной. На ней была меховая шубка. Она прижалась ко мне, от нее исходил пряный аромат духов. Шубу она надела прямо на блузку. Мы очутились на кровати, где не было уже ничего, кроме матраса.

Гэй Орлова и Фредди ждали нас на Лионском вокзале, у выхода на перрон. На тележке рядом с ними громоздились многочисленные чемоданы. У Гэй Орловой был кофр. Фредди беседовал с носильщиком и предложил ему сигарету. Дениз разговаривала с Гэй Орловой. Дениз спрашивала ее, хватит ли нам всем места в шале, которое снял Фредди. На вокзале было темно, только на перрон, где мы стояли, падал желтый свет. Подошел Вильдмер, как всегда в пальто из верблюжьей шерсти, доходившем ему до пят, и в фетровой шляпе, надвинутой на лоб. Носильщик внес чемоданы в спальный вагон. Стоя на перроне, мы ждали объявления об отправке поезда. Гэй Орлова увидела среди пассажиров знакомых, но Фредди попросил ее ни с кем не разговаривать и не привлекать к нам внимания.

Я посидел немного с Дениз и Гэй Орловой в их купе. Шторка была приспущена, но, наклонившись, я видел, что мы едем по пригороду. Снег не прекращался. Я поцеловал Дениз и Гэй Орлову и вернулся в свое купе, где уже устроился Фредди. Вскоре к нам зашел Вильдмер. В его купе пока никого не было, и он надеялся, что останется один до конца. Он боялся, что его узнают по фотографиям, часто мелькавшим в спортивных газетах несколько лет назад,- после того несчастного случая на скаковом поле Отея. Мы пытались успокоить его, уверяя, что лица жокеев забываются очень быстро.

Мы с Фредди улеглись на свои полки. Поезд набирал скорость. Мы не тушили ночники над койками, и Фредди нервно курил. Он волновался из-за возможной проверки документов. Я тоже, но старался это скрыть. У Фредди, Гэй Орловой, Вильдмера и у меня, благодаря Рубирозе, были доминиканские паспорта, но мы сомневались, что они способны нас защитить. Руби сам сказал мне это. Мы могли оказаться всецело во власти полицейского или въедливого контролера. Только Дениз ничем не рисковала. Она была настоящая француженка.

Поезд полчаса стоял на вокзале в Шалон-сюр-Саон. Фредди уснул, и я погасил ночник. Не знаю почему, но в темноте я чувствовал себя увереннее. Я старался думать о чем-нибудь другом и не прислушиваться к шагам в коридоре. На перроне разговаривали люди, отдельные слова долетали и до меня. Видимо, они стояли под нашим окном. Один из них надсадно кашлял. Другой посвистывал. Нарастающий шум встречного поезда заглушил их голоса.
Внезапно дверь распахнулась, и на фоне освещенного коридора возник силуэт мужчины в плаще. Он обвел купе лучом фонарика, сверху вниз, чтобы проверить, сколько нас. Фредди разом проснулся.
- Документы...
Мы протянули ему свои доминиканские паспорта. Он рассеянно просмотрел их, потом передал кому-то, кто стоял рядом, но того человека мы из купе не видели. Я закрыл глаза. Они неслышно переговаривались.

Он шагнул в купе. С паспортами в руке.
- Вы дипломаты?
- Да,- ответил я машинально.
Минуту спустя я вспомнил, что Рубироза выдал нам дипломатические паспорта.
Не произнеся ни слова, он вернул нам документы и закрыл дверь.
Мы остались в темноте и старались не дышать. Мы молчали до отхода поезда. Поезд дернулся. Я услышал смех Фредди. Он зажег свет.
- Пойдем навестим наших? - сказал он. Купе Дениз и Гэй Орловой не проверяли. Мы разбудили их. Они не могли понять, чего это мы так разволновались. Тут же пришел и Вильдмер, но ему было не до смеха. Он еще дрожал. Когда он показал паспорт, его тоже спросили, "доминиканский ли он дипломат", но он не осмелился ответить, опасаясь, что среди полицейских в штатском и контролеров найдется завсегдатай скачек, который узнает его.
За окнами поезда все было бело от снега. Каким спокойным, каким приветливым казался мне этот пейзаж... Вид спящих домиков опьянял меня, никогда прежде я не был так полон веры в будущее...
Было еще темно, когда мы приехали в Салланш. Перед вокзалом стоял автобус и большой черный автомобиль. Мы с Фредди и Вильдмером несли чемоданы, а двое носильщиков потащили кофр Гэй Орловой. Пассажиры, отправляющиеся в Межев - нас было всего человек двенадцать,- садились в автобус, а шофер с носильщиками укладывали чемоданы на его заднюю площадку, когда к Гэй Орловой подошел светловолосый молодой человек, тот самый, которого она заметила еще вчера, на Лионском вокзале. Они обменялись несколькими фразами по-французски. Позже она объяснила, что едва знает этого человека, он русский, зовут его Кирилл. Он указал на черный автомобиль - за рулем его кто-то ждал - и предложил подвезти нас в Межев. Но Фредди отклонил его приглашение, сказав, что предпочитает автобус.

Шале называлось "Южный крест". Просторное, все из темного дерева, с зелеными ставнями. Кажется, Фредди снял его у кого-то из парижских друзей. Оно стояло над одним из виражей дороги, но было скрыто от нее завесой елей. К нему вела извилистая тропинка. Дорога тоже куда-то поднималась, но у меня так и не хватило любопытства выяснить, куда именно.
Наша с Дениз комната была на втором этаже, и из окна, поверх елей, открывался вид на весь Межев. Я научился различать в ясную погоду колокольню церкви, охряное пятно отеля у подножья Рошбрюна, автостанцию и вдалеке - каток и кладбище. Фредди и Гэй Орлова занимали комнату на первом этаже, рядом с гостиной, а чтобы пройти в комнату Вильдмера, надо было спуститься еще на этаж - она находилась на уровень ниже, и окно, круглое, как иллюминатор, было вровень с землей. Но Вильдмер сам ее выбрал - свою нору, как он говорил.

Поначалу мы проводили все время в шале. Подолгу засиживались в гостиной за картами. Я хорошо помню эту комнату. Шерстяной ковер. Кожаный диванчик, над ним - ряды книжных полок. Низкий стол. Два окна, выходящие на балкон... Женщина, жившая по соседству, согласилась ходить в Межев за покупками. Дениз читала детективы, которые отыскала на полках. Я тоже. Фредди отпустил бороду, а Гэй Орлова каждый вечер готовила нам борщ. Вильдмер попросил, чтобы ему регулярно доставляли из Межева "Пари-спор", и читал его, забившись в свою "нору". Как-то под вечер, когда мы играли в бридж, он ворвался к нам, потрясая газетой,- на нем лица не было. Обозреватель излагал наиболее примечательные события в мире скачек за последние десять лет и вспомнил среди прочего "нашумевший несчастный случай в Отее с английским жокеем Андре Вильдмером". Статью сопровождали несколько фотографий, и в том числе совсем маленький, меньше почтовой марки, снимок Вильдмера. Это его и повергло в панику: ведь кто-нибудь на вокзале в Салланше или в Межеве, в кондитерской возле церкви может теперь его узнать. Или вдруг женщина, которая приносит нам продукты и помогает по хозяйству, опознает в нем "английского жокея Андре Вильдмера". Разве за неделю до нашего отъезда у него дома, на сквере Алискамп, не раздался анонимный телефонный звонок? Приглушенный голос произнес: "Алло? Все еще в Париже, Вильдмер?" - затем послышался хохот, и повесили трубку.

Мы без устали твердили, что ему ничто не угрожает, так как он теперь "доминиканский дипломат", но тщетно. Он все равно нервничал.
Однажды ночью, часа в три, Фредди начал колотить в дверь вильдмеровской "норы" и кричать: "Мы знаем, что вы здесь, Андре Вильдмер... мы знаем, что вы английский жокей Андре Вильдмер... Выходите немедленно..."
Вильдмер не оценил этой шутки и несколько дней не разговаривал с Фредди. Потом они помирились.
Не считая этого незначительного инцидента, первые дни мы жили очень спокойно.

Но понемногу Фредди и Гэй Орловой начинала надоедать монотонность нашего существования. Даже Вильдмер, невзирая на страх, что в нем узнают "английского жокея", метался как зверь в клетке. Спортсмен, он не привык к бездействию.
Фредди и Гэй Орлова встретили какой-то "народ" во время своих прогулок по Межеву. Многие будто бы приехали сюда, как и мы сами, чтобы скрыться. Они собирались, устраивали вечеринки. Мы слышали об этих сборищах от Фредди, Гэй Орловой и Вильдмера, которые не преминули включиться в ночную жизнь Межева. Но я этого остерегался. И предпочитал сидеть в шале с Дениз.

Над шале "Южный крест", если подниматься от него по дорожке между елей, стояло еще одно шале, очень низкое, одноэтажное. В нем жила женщина, покупавшая для нас еду в Межеве. У ее мужа было несколько коров, а в отсутствие владельцев он присматривал за "Южным крестом". У себя в шале в большом зале он расставил столики и поместил туда бильярд. Как-то после обеда мы с Дениз поднялись к нему за молоком. Он был не слишком любезен с нами, но Дениз, увидев бильярд, попросила разрешения сыграть. Он сначала удивился, потом растаял. И даже сказал, что она может приходить, когда ей будет угодно.
Мы часто поднимались к ним по вечерам, с тех пор как Фредди, Гэй Орлова и Вильдмер стали нас покидать ради светских развлечений в Межеве. Они все время звали нас с собой в "Экип" или какое-нибудь другое шале на "дружеский ужин", но мы предпочитали уходить наверх. Жорж - так звали этого человека - и его жена ждали нас. Я думаю, мы пришлись им по душе. Мы играли на бильярде с ним и двумя-тремя его друзьями. Лучше всех играла Дениз. Я вижу ее, исполненную грации, с бильярдным кием в руке, ее мягкое азиатское лицо, светлые глаза и длинные, до талии, вьющиеся рыжеватые, отливающие медью волосы... Она была в старом красном свитере, который ей дал поносить Фредди.
Мы допоздна болтали с Жоржем и его женой. Жорж говорил, что в один из ближайших дней обязательно произойдет какой-нибудь скандал и тогда будет проверка документов, потому что многие из тех, кто приехал отдыхать в Межев, устраивают попойки и привлекают к себе внимание. Мы не такие, как они. Его жена и он позаботятся о нас, если что...
Дениз призналась мне, что Жорж напоминает ей отца. Мы часто растапливали камин. Так текли часы, полные покоя и человеческого тепла, и нам казалось, мы обрели семью.

Но когда по ночам шел снег, у меня было чувство, что я задыхаюсь. Никогда нам с Дениз не спастись. Мы пленники этой равнины и мало-помалу будем заживо погребены под снегом. Что может быть безнадежнее гор, запирающих горизонт... Меня охватывала паника. Тогда я открывал дверь, и мы выходили на балкон. Я вдыхал холодный воздух, напоенный ароматом елей. И мой страх отступал. Напротив, этот пейзаж навевал на меня тихую грусть, и понемногу мне становилось легче. И что есть мы в этом пейзаже? Отзвук наших поступков, наших жизней - чудилось мне - тонет в вате легких снежинок вокруг нас, падающих на колокольню, на каток и кладбище, на темную полоску дороги, пересекающей равнину.

А потом Фредди и Гэй Орлова начали вечерами приглашать людей к себе. Вильдмер уже не боялся, что его узнают, и стал душой общества. Приходило человек десять, часто - больше, без предупреждения, ближе к полуночи, и вечеринка, начавшаяся в другом шале, разгоралась с новой силой. Мы с Дениз избегали их, но Фредди так трогательно уговаривал нас остаться, что мы иногда уступали ему.

И сейчас передо мной, как в тумане, возникают какие-то лица. Вертлявый брюнет, без конца предлагавший сыграть партию в покер,- он ездил на машине с номером Люксембурга; некий Андре-Карл, блондин в красном свитере, увлекавшийся равнинными лыжами и потому всегда загорелый; еще один тип, коренастый, затянутый в черный бархат, в моих воспоминаниях он похож на неотвязно гудящего большого шмеля... И спортивные красотки - Жаклин и некая мадам Кампан.
Иногда в самый разгар вечера в гостиной внезапно тушили свет или какая-нибудь парочка уединялась в спальне.

И наконец, Кирилл - тот тип, которого Гэй Орлова встретила на вокзале в Салланше и который предложил нам свою машину. Русский, женатый на француженке, очень красивой женщине. По-моему, он имел какие-то сомнительные дела с красильными и алюминиевыми заводами. Он часто звонил из нашего шале в Париж, и я убеждал Фредди, что эти звонки рано или поздно привлекут к нам внимание, но он, как и Вильдмер, потерял всякую осторожность.
И именно этот Кирилл с женой привели к нам как-то вечером Боба Бессона и некоего Олега де Вреде. Бессон был лыжным тренером, и среди его клиентов попадались и знаменитости. Он прыгал с трамплина, не раз падал и разбивался, и все его лицо было в шрамах. Он слегка хромал. Маленький, черноволосый, он был уроженцем Межева. Пил - что, правда, не мешало ему в восемь утра вставать на лыжи. Помимо своей тренерской работы он занимал какую-то должность в службе снабжения, благодаря чему в его распоряжении была машина - тот самый черный закрытый автомобиль, который мы увидели еще на вокзале в Салланше. Вреде, молодой человек русского происхождения, которого Гэй Орлова уже встречала в Париже, приезжал в Межев довольно часто. Он, насколько я тогда понял, изворачивался, как мог, и жил на доходы от покупки и перепродажи шин и запасных деталей... Он тоже звонил из нашего шале в Париж, и я слышал, что он всегда вызывал загадочный гараж "Комета".

Почему я заговорил в тот вечер с Вреде? Может, потому, что он был очень приятен в общении. Его открытый взгляд и какое-то радостно-наивное выражение лица подкупали меня. Он смеялся по любому поводу. Он был ко всем удивительно внимателен и без конца спрашивал, "хорошо ли вы себя чувствуете", "не хотите ли еще чего-нибудь выпить", "может, пересядете на диван, там удобнее, чем на этом стуле", и "хорошо ли вы спали сегодня ночью"... И еще эта особая манера слушать - он просто ловил каждое ваше слово и, наморщив лоб, глядел на вас во все глаза, словно внимал оракулу.
Он понял, в каком мы положении, и тут же спросил меня, надолго ли мы собираемся остаться в "этих горах". И когда я ответил, что у нас нет выбора, он объявил мне, понизив голос, что знает способ нелегально перейти швейцарскую границу. Не заинтересует ли меня такая возможность? Я поколебался мгновение и ответил утвердительно. Он сказал, что это будет стоить по 50 000 франков с каждого и что Бессон примет в этом участие. Они с Бессоном доведут нас до ближайшего к границе пункта, где его друг, опытный проводник, сменит их. Они уже переправили через границу человек десять - он назвал их имена. У меня еще есть время подумать. Он уезжает в Париж, но на той неделе вернется. Он дал мне какой-то парижский телефон - ОТЕЙ 54-73, чтобы связаться с ним, если я быстро приму решение.

Я рассказал об этом Гэй Орловой, Фредди и Вильдмеру. Гэй Орлова была, по-моему, удивлена, что Вреде занимается переправкой через границу, она считала его просто легкомысленным юнцом, перебивающимся спекуляциями. Фредди полагал, что незачем уезжать из Франции, ведь мы были под защитой доминиканских паспортов. Вильдмер же говорил, что у Вреде "рожа сутенера", но особенно ему не нравился Бессон. Он уверял нас, что шрамы на лице Бессона поддельные, что он сам каждое утро наносит их гримом. Ревность спортсмена? Нет, он в самом деле не переносил Бессона и прозвал его "папье-маше". А вот Дениз находила Вреде "симпатичным".

 

В то утро, очень рано, мы с Дениз уложили свои вещи. Остальные еще спали, и нам не хотелось их будить. Я оставил Фредди записку.
Они ждали нас на обочине дороги, в черном автомобиле Бессона - том самом, который я видел в Салланше. Вреде сидел за рулем, Бессон рядом. Я сам открыл багажник, чтобы положить туда наши сумки и чемодан, и мы с Дениз устроились на заднем сиденье.
На протяжении всего пути мы не произнесли ни слова. Вреде, по-моему, нервничал.
Шел снег. Вреде вел машину медленно. Ехали мы по горным дорожкам. Прошло часа два.
Только когда Вреде остановил машину и потребовал деньги, у меня закралось сомнение. Я протянул ему пачку купюр. Он пересчитал их. Потом повернулся к нам и улыбнулся мне. Он сказал, что теперь, прежде чем пересечь границу, нам надо разделиться. Так безопаснее. Я пойду пешком с Бессоном, а они с Дениз поедут с багажом на машине. Мы встретимся через час, у друзей, уже на той стороне... Он по-прежнему улыбался. Странной улыбкой, которую я еще вижу иногда в своих снах.
Мы с Бессоном вышли из машины. Дениз пересела вперед, к Вреде. Я посмотрел на нее, и снова у меня дрогнуло сердце от дурного предчувствия. Я хотел открыть дверцу и попросить ее выйти. Мы ушли бы вдвоем. Но я сказал себе, что подозрителен по природе и вечно что-то выдумываю. Дениз не испытывала никакой тревоги и была в хорошем настроении. Она послала мне воздушный поцелуй.
В то утро на ней было пальто из скунса, свитер с пестрым узором и лыжные брюки Фредди. Ей было двадцать шесть лет. Русые волосы, зеленые глаза, рост - метр шестьдесят пять. Наш багаж был невелик - две кожаные сумки и темно-коричневый чемоданчик.
Вреде, все так же улыбаясь, завел мотор. Дениз высунулась из полуоткрытого окна, и я махнул ей на прощание. Я провожал взглядом удалявшуюся машину. Я смотрел на нее не отрываясь, пока она не превратилась в черную точку.
Потом я пошел за Бессоном. Я видел его спину и следы на снегу. Внезапно он сказал, что отправится на разведку, потому что мы приближались к границе. И попросил подождать его.
Минут через десять я понял, что он не вернется. Зачем я втянул Дениз в эту западню? Изо всех сил я пытался отогнать от себя мысль, что и Вреде бросит Дениз и мы оба бесследно исчезнем...
По-прежнему валил снег. Я продолжал идти, тщетно пытаясь отыскать хоть какие-нибудь ориентиры. Я шел очень долго. А потом лег на снег. Вокруг меня все было белым-бело.

ХLVII
Мы шли по аллее, заросшей густой травой, между кокосовыми пальмами и хлебными деревьями. Время от времени возникала белая стена, огораживающая сад, в глубине которого стоял дом с верандой, под зеленой железной крышей, как и все дома здесь, на острове.
Наконец перед нами открылась большая лужайка, окруженная забором из колючей проволоки. С левой стороны ее замыкали ангары, среди которых виднелось желто-розовое трехэтажное строение. Фрибург сказал, что здесь был аэродром, построенный американцами еще во время войны на Тихом океане,- тут-то и жил Фредди.
Мы вошли в дом. В спальне на первом этаже стояли кровать под противомоскитной сеткой, письменный стол и соломенное кресло. Дверь вела в весьма примитивную ванную комнату.
На втором и третьем этажах в комнатах никакой мебели не было. Стекла в окнах выбиты. Неубранный строительный мусор валялся прямо в коридорах. На стене висела военная карта южной части Тихого океана.
Мы вернулись в спальню, где, наверное, и жил Фредди. Птицы с коричневым оперением залетали в приоткрытое окно и садились тесными рядами на кровать, на стол, на книжные полки у двери. Их становилось все больше и больше. Фрибург сказал, что это Молюкские дрозды, которые пожирают все - бумагу, дерево, даже стены домов.
В комнату вошел седой бородатый мужчина в набедренной повязке. Он заговорил с толстым маори, тенью следовавшим за Фрибургом, и наш толстяк, переминаясь с ноги на ногу, начал переводить. Недели две назад шхуна, на которой Фредди собрался совершить путешествие на Маркизы, потерпела крушение, налетев на коралловые рифы возле острова, но Фредди на борту не оказалось.

Он спросил, не хотим ли мы посмотреть на разбитую шхуну, и повел нас на берег лагуны. Мы увидели шхуну с автомобильными шинами, висящими вдоль бортов. Мачта ее была сломана.
Фрибург пообещал, вернувшись на свой остров, потребовать от властей, чтобы они тут же начали поиски. Толстый маори в голубом что-то объяснял другому своим пронзительным голосом. Казалось, он не говорит, а повизгивает. Вскоре я перестал обращать на них внимание.
Не знаю, сколько я простоял на берегу этой лагуны. Я думал о Фредди. Нет, он не исчез в море. Он, наверное, решил обрубить швартовы и скрылся на каком-нибудь атолле. И в конце концов я найду его. И потом, мне ведь еще надо предпринять последнюю попытку - поехать в Рим, на улицу Темных Лавок, дом два,- туда, где я когда-то жил.
Стемнело. Лагуна медленно гасла, ее ярко-зеленый цвет делался все глуше. Вода еще кое-где светилась, и по ней проскальзывали легкие лилово-серые тени.
Я машинально вынул из кармана фотографии, которые хотел показать Фредди,- среди них был и снимок Гэй Орловой в детстве. До сих пор я не замечал, что она плачет. Я понял это по ее насупленным бровям. На мгновение мысли унесли меня далеко от лагуны, на другой конец света, в курортный городок на юге России, где была сделана эта фотография, так бесконечно давно. Маленькая девочка вместе с матерью возвращается в сумерках с пляжа. Она плачет, в общем-то, без причины, ей просто хотелось еще поиграть. Она уходит все дальше. Вот она уже завернула за угол... И наши жизни, не рассеиваются ли они в вечерних сумерках так же стремительно, как детская обида?


(В сокращении)


Наверх
Улица темных лавок
Хрестоматия. Часть 3.